Кофе со льдом

22
18
20
22
24
26
28
30

— А моей компаньонке Мадлен не терпится узнать, понравится ли детям ее выпечка, — невозмутимо перевела я пантомиму подруги в нормальную речь.

На лице священника отразилось замешательство.

— Ваша спутница не может говорить?

— Нет, — коротко ответила я, давая понять, что разговора на эту тему не будет. — Однако она очень хотела бы хоть немного помочь бедным детям, которым повезло в жизни еще меньше. С вашего позволения, мы пройдем внутрь? — указала я рукою на приют. — Здесь все же немного холодно…

Спохватившись, отец Александр повел нас к приюту. Забавная получилась процессия: первым шел священник, рядом с ним Эллис — оба в изрядно потрепанных одеждах и сердитые друг на друга; затем мы с Мэдди, в похожих темно-голубых платьях — разве что мое было дороже, и на накидку пошел мех, а не плотная шерсть; и, наконец, Лайзо с двумя большими коробками.

Вот уж кому приходилось труднее всех — по скользкой тропинке и без всякой ноши подниматься было нелегко.

В самом приюте оказалось не намного теплее, чем снаружи. То есть ветер, конечно, не дул, и мелкий, колючий снег не сыпался на наши головы, но все равно снять верхнюю одежду я не отважилась. Окна от сквозняков были забраны плотными ставнями, щели между створкой и стеною забиты старыми тряпками, поэтому света отчаянно не хватало. Горели газовые светильники. Низкие потолки, сырые стены — не лучшее место для детей.

Я сглотнула.

— Здание старое, обогревается печами, — тихо произнес Эллис за моим плечом, отвечая на так и не высказанный вопрос. — Зимою всех воспитанников переселяют на нижний этаж, в дальний конец здания. Отец Александр уже несколько лет откладывает пожертвования, чтобы сделать котельную и водяное отопление. Но в позапрошлом году была эпидемия, пришлось оплачивать врачей и лекарства. А в прошлом рухнула часть крыши. Ее всем миром перестилали, но много ли дети сделают? Да и починить хочется так, чтоб долго простояло… Так и живём.

«Живём».

Эллис до сих пор считал приют своим домом.

Отец Александр ненадолго отлучился и вернулся уже со спутницей. Это была монахиня — женщина хмурая, с потухшими глазами и теми особенными морщинами у рта, которые бывают у рано состарившихся людей. Увидев нас, она улыбнулась, вроде бы и приветливо, но без теплого чувства.

— Кочерга, — почти беззвучно пробормотал Эллис и скривился. А потом с явным усилием воли растянул губы в кислой улыбке и громко поприветствовал женщину: — Сестра Мария, а я-то думал, вы уже бросили с детьми возиться. Неужто решили на год-другой остаться еще?

Монахиня дернула плечом. В глазах ее промелькнула тень раздражения.

— Если я уйду, то кто же будет учить арифметике и чтению всех этих скорбных умом? Кто еще сможет держать их в строгости, направлять на верный путь? Они же так и норовят сбежать, чтоб пополнить ряды попрошаек и воришек!

Священник кашлянул.

— Сестра моя…

— Что? Разве я не права? — и с этими словами она уперла руки в бока и вызывающе вздернула подбородок. — Когда Сьюзен сбежала с тем проходимцем, кто ее за косы приволок обратно? Вы? Нет, я! И хоть она кричала на меня поначалу, потом спасибо сказала, и не раз. А вы, вы все можете только потакать их скверным наклонностям. Детям нужна строгая рука! — тут монахиня наконец удостоила меня своим вниманием и сухо кивнула: — Добрый день, леди. Позвольте помочь вам освоиться тут у нас… К слову, кошелька у вас собою нет?

— Есть, — созналась я, несколько обескураженная напором.

— Уберите подальше. У Нэнси очень шустрые ручки, а Моррис в прошлый раз стащил у врача серебряные часы из кармана. Было очень, очень неловко. Впрочем, нам нужно спешить. У детей скоро обед, а распорядок дня нарушать нельзя. Это подрывает дисциплину.