Отвлекшись от этих странных мыслей, роившихся в его голове, Самир свистнул и позвал еще раз, в надежде, что животное ему ответит. От карабканья по каменистому склону по его ногам пошли судороги, легким перестало хватать воздуха. Он уже совсем было собрался повернуть, когда услышал беспокойное блеянье овцы. Она стояла невдалеке от него, выше по склону, перед грудой валунов, а рядом с ней — хвала Аллаху! — лежали ягнята-двойняшки. Один из них был таким белым, каким может быть только новорожденный ягненок, а второй — черным, как шатры предков. Сердце Самира исполнилось благодарности: двойняшки были хорошим предзнаменованием.
Добравшись до овцы, Самир понял, что то, что он принял было за груду валунов, на деле представляло собой скальный гребень, вздымавшийся из коренной породы. В нем оказалась невидимая снизу расселина — достаточно широкая, чтобы туда мог пролезть человек. Вглядевшись во тьму, Самир увидел отблески пламени, плясавшие по ее стенам.
— Эй! — позвал он. — Здесь есть кто-нибудь?
Из пещеры донесся неясный звук. Самир оглянулся в сторону своих овец. Кроме них вокруг не было ни одного живого существа, но это почему-то его не успокоило, Ветер поднимал мелкие, напоминавшие дьяволят, султанчики песка, и Самир сделал защитный знак против шайтана, рыскающего в безлюдных местах. Поистине, печальна была бы участь путника, оставленного умирать в пещере в здешних краях.
— Здесь есть кто-нибудь? — снова позвал он, подойдя ближе.
Затем он увидел нечто удивительное: у его ног лежали два голубиных яйца, а перед глазами была паутина. Сердце Самира едва не выскочило из груди. Значение увиденного было известно всякому правоверному. Когда Пророк бежал из Мекки в священный город Медину, враги пытались выследить и изловить его. Мухаммед нашел прибежище в пещере — не той, в которой за десять лет до того его посетил архангел Гавриил, но ничуть не менее чудесной. Изможденный, он лег на пол, чтобы провести так ночь. Будь на то воля Всевышнего, он не дожил бы до утра. Его враги без устали рыскали по склону горы, но Аллах, желая защитить им избранного, положил при входе в пещеру два голубиных яйца и затянул его паутиной, так что снаружи казалось, что внутри никого нет. Благодаря этому чуду ислам обрел свое будущее.
Дрожа от волнения, Самир шагнул внутрь. Теперь ему был слышен запах дыма, а затем он увидел и отблеск огня. Ход привел в небольшой, не больше Самирова шатра, зал. Посередине зала горел костер, яркие его угли светились оранжевым светом. У костра, спиной к Самиру и входу в пещеру, скрестив ноги сидел юноша с бледно-оливковой кожей. Он был совершенно наг. Длинные темные волосы, ровные и блестящие, спадали ему на плечи.
—
Юноша не ответил. Он сунул руку в костер, так же невозмутимо, как если бы это была корзина с финиками. Его тонкие пальцы выбрали одну из головешек и вынули ее из костра. Увидев, что незнакомец принялся тереть свои руки горящей головешкой, будто бы очищая себя живым огнем, пастух остолбенел, будучи не в силах даже протянуть руку к своей винтовке.
Перепуганный, Самир сделал шаг назад. Раздался шаркающий звук, незнакомец обернулся и увидел его.
Черные глаза, подобные двум колодцам в безлунную ночь, и такие холодные… «Иди сюда, — кивнул ему незнакомец. — Ты, должно быть, посланец».
Голос его был низким и мелодичным, лицо отличалось той классической красотой, что присуща ликам на левантийских фресках. Когда он поднялся на ноги, пламя костра вспыхнуло с невероятной силой, достигнув в высоту человеческого роста. Прекрасный юноша без колебаний вошел в него и встал посреди огненного столба.
— Сюда, — снова поманил он Самира и, улыбнувшись, протянул руку из огня. — Не бойся. Возьмись за мою руку.
Весь дрожа, бедуин выполнил то, что предложил незнакомец. Он услышал, как юноша произносит те самые боговдохновленные слова, которые он мечтал услышать, слова, которые несли с собой исполнение его желания присоединиться к своей любимой жене.
В тот же самый миг за три тысячи миль от этого места по небу со стороны долины реки Огайо проносились, подобно неистовым арабским скакунам, черные тучи. Небо раскалывали удары грома и вспышки молний, что малыша, впрочем, нисколько не пугало.
Взгляни, Тед, какой он смелый, — улыбаясь, произнесла мать. Она взяла на руки своего годовалого сына, неизвестно как ухитрившегося вскарабкаться на подоконник, чтобы полюбоваться грозой.
Эгей, Майки! — Отец рассеянно кивнул головой. — Да он у нас скалолаз. Сдается мне, этот стул стоит переставить оттуда к печи.
— Га-а! — пробормотал малыш, указывая на небо, где раздался очередной удар грома.
Было странно, что он может думать, но не может говорить. В голове Майкла одна за другой вспыхивали картины. Он видел себя скачущим на ладном, невысоком, но чрезвычайно сильном жеребце, украденном им в Алеппо во время штурма тамошней крепости. Это было в священном 1000 году, и он, вместе со всеми своими братьями-рыцарями, со слезами на глазах преклонил колена у реки Иордан. Однако словно чье-то проклятие омрачило этот миг. Впервые убийство во имя Господа вызвало у него отвращение — он устыдился своих слез и почувствовал слабость. Дети, поджаренные на вертелах у мечети в Алеппо, терзали его душу. Он пытался изгнать из своей памяти крики иноверцев, брошенных в огненные ямы, зная, что остальные рыцари плачут от радости и его чувства им невдомек.