– Потом меня албанцы продали сюда… как дело было, не помню – кололи меня чем-то. Да мне, по правде сказать, уже было все равно… В общем, так я здесь и оказалась. Сначала в Порту работала, потом сюда, в Лиссабон перевезли, и стала я Николь. Француженка. Парижанка. Вот так-то, Коля-Николай… а ты говоришь: не пей.
Гурон ничего не говорил. Гурон молчал. Внутри него поднималась волна гнева. Он понимал, что Анфиса, как и он, оказалась в плену, в рабстве.
– А ты сам-то откуда? – спросила Анфиса после долгой паузы.
– Я? Я с Урала.
– А домой, в Россию, когда твой траулер пойдет?
Гурон посмотрел на женщину исподлобья и вдруг сказал то, чего еще минуту назад не собирался говорить:
– Ты домой хочешь?
Она усмехнулась:
– А кто меня туда пустит? Да и отсюда кто меня выпустит?
– Что-нибудь придумаем, – сказал Гурон, злясь на самого себя. Анфиса засмеялась пьяненько и сказала:
– Фигня все это, Коленька. На мне уже крест можно ставить… я тебя вот о чем попрошу: ты как в России будешь, отправь моим письмо. Я напишу сейчас, а ты отправь… De acordo?[27]
Гурон промолчал.
– Ну, что молчишь? – спросила Анфиса. – А давай-ка выпьем лучше… а то давай трахаться. Ты ж за этим пришел.
– Анфиса! – перебил Гурон. – Анфиса, прекрати.
Она вдруг опять заплакала. Гурону стало тошно – невмоготу. Он залпом допил остатки водки, сел на кровать, обнял женщину за плечи. Плечи под простыней крупно вздрагивали. Он гладил женщину по голове и говорил, что все будет хорошо, что все будет просто отлично… он говорил это и не верил сам себе.
Проснулся Гурон от ощущения пристального взгляда. Несколько секунд он лежал неподвижно, не открывая глаз… потом распахнул глаза и сразу встретился взглядом с Анфисой. Она сидела в кресле, закутавшись в халат, и внимательно рассматривала его. Гурон улыбнулся и сказал:
– Доброе утро.
– Привет.
– Как настроение?
– Отличное, – сказала она кисло. Гурон сел на кровати, попросил: