– О будущем?
– Нет. О той жизни, которую веду сейчас.
Валерьян Тимофеевич обернулся. Его грузная фигура темным пятном вырисовывалась на фоне открытых жалюзи. Погода все еще держалась хорошая, но было ясно – скоро наступит осень.
– Этот идиот никогда не внушал мне доверия, – сказал он. – И взяли-то его глупо. Глупее некуда! В гостинице зарегистрировался.
– Да. Так, значит, я увольняюсь.
– Жалко, – он присосался к сигаре. – Ты была лучшей секретаршей из всех, кого я знал.
– Почему вы ее спасли?
– Твою подружку?
– Да. Почему вы велели мне развести ее?
– Жалко стало. Сработало, понимаешь, такое реле. Замкнуло. Казалось бы – зачем мне проблемы? Пусть поубивают друг друга, если так хотят. Иной раз уже и не веришь, что можешь кого-то жалеть.
– А мне думается, не жалость, – твердо сказала Настя. – Вы просто что-то почуяли.
– Именно?
– Борис подбирал последние крохи, чтобы исчезнуть. И тогда бы он вам не заплатил. Вы это предчувствовали.
Тот бросил на нее ленивый, невыразительный взгляд. С трудом верилось, будто этот мужчина с лицом, будто выпеченным из непросеянной муки, может что-то чувствовать, а тем более – предчувствовать.
– Спас ее не я, – нехотя ответил он. – Спасла ты. Бросилась к следователю. Вами заинтересовались. Борис перепугался. Только потому она и осталась цела. Легко отделалась, знаешь ли.
– Но осталась на улице… – с укоризной сказала Настя.
– Меня это не волнует. Кредит взят – и она должна его отдать. А потом, жить у родителей – это не на улице. Могло быть хуже.
И он внезапно скрестил палец с дотлевающей сигарой:
– Понимаешь? Мог быть третий крестик на том поганом участке. Иди. Ты уволена.
Кафе