— Значит, у вас были с ним скверные отношения?
Я удивился:
— Нет, почему? Обыкновенные, как у студента с профессором. Зачет я ему сдал хорошо, и он даже меня похвалил.
— Но он помнит вас или нет, как вы думаете?
— Не знаю. Он, может быть, и забыл.
Я вспомнил о Вале и невольно подчеркнул, что забыть меня мог только он, то есть сам Костров. Шатов почувствовал это и сразу насторожился:
— Почему вы подчеркиваете, что он забыл?
— Да нет, Иван Гаврилович, — сказал я, смутившись, — просто так. Я немного ухаживал за его дочерью и думаю, что, может быть, она меня помнит.
Шатов посмотрел на меня, наклонив голову:
— Об этом вы мне не рассказывали.
— Я не думал, что это может вас интересовать.
— Конечно, — согласился Шатов. — Это и не могло интересовать меня.
Он задумался. Я положительно недоумевал, почему вдруг возник этот разговор.
— А с тех пор вы не виделись с Валентиной Андреевной и не переписывались с ней? — спросил Шатов.
— Нет.
Меня поразило, что он знает даже ее имя.
Шатов, помолчав, сказал:
— Я только потому задаю вопрос, что он важен для дела: ваше внутреннее отношение к ней сейчас такое же, как и прежде?
Я еще больше смутился. Кабинет начальника не место для таких разговоров, и, кроме того, все это было очень неожиданно.
— Дело давнее, Иван Гаврилович, — сказал я. — Я в то время был очень молод. Да и она девчонкой была. Что ж, ей тогда двадцати лет не было.