— Здесь очень уютно, и все так добры ко мне, — обратилась она к Некке на островитянском.
Голос ее дрожал, она была бледна от усталости и едва стояла, прислонясь к изножью кровати.
— Если я чем-то могу быть вам полезна, если вам что-то понадобится… — начала Некка.
Глэдис умоляюще взглянула на меня, принужденно улыбнулась и потупилась… Некка бесшумно выскользнула из комнаты, прикрыв за собой дверь.
Я взял руки Глэдис, безвольно отяжелевшие, усталые, нежные, поднял их и внезапно остро почувствовал, как она дорога и желанна мне.
Она взглянула на меня и тихо произнесла:
— Ну, вот я и здесь.
Я подвел ее к скамье, и мы сели рядом.
— Со всем своим имуществом, — добавила она, кивая на свои пожитки.
— И ваши краски тоже? — спросил я.
Она указала мне на один из тяжелых сундуков:
— Краски и самые любимые книги.
Я крепко сжал ее руки:
— Я так рад, что вы наконец здесь! — и наклонился, чтобы поцеловать Глэдис, впрочем давая ей возможность избежать поцелуя, но, хотя в ее глазах на мгновение и мелькнула нерешительность, она подставила мне свои податливые губы… Потом откинула голову.
— И все же мы так мало знаем друг друга… — сказала она.
— Я так мечтал о вас, а вы обо мне.
— Еще бы! Целых три долгих месяца, Джон!
— И вот вы здесь, и я люблю вас.
— И я тоже, но никак не могу до конца поверить в вас… Все так зыбко, неопределенно, — ответила Глэдис и взмахнула рукой.
Встав, я поднял ее и подвел к постели, причем она, ни на минуту не отрываясь, глядела мне в глаза.