Все, что мы оставили позади

22
18
20
22
24
26
28
30

На ужин они съели остатки от завтрака, и, когда мальчики улеглись спать, Джеймс принялся ходить по коридорам, отчаянно нуждаясь в ночной пробежке. Ему необходимо купить беговую дорожку.

Ему нужно выйти.

Джеймс достал из холодильника пиво, открыл бутылку и начал думать, не позвонить ли Нику, чтобы тот к нему присоединился, а сам продолжал бродить по дому, не находя покоя. Было уже поздно, почти половина одиннадцатого, рабочий день. Это напомнило Джеймсу еще об одной проблеме. Надо серьезно задуматься о поиске работы, подумал он, проходя мимо окна и ловя ночной вид за ним.

Он остановился с бутылкой у рта. В заднем кармане брюк завибрировал телефон, но Джеймс его проигнорировал. Телефон надрывался весь день, но последним человеком, с кем хотел говорить Джеймс после неожиданного визита матери, был Томас. Этот парень не оставит его в покое. И потом все внимание Джеймса было сосредоточено на джипе с включенными фарами, припаркованном перед его домом. Мотор продолжал работать. Джеймс слышал это через открытое окно.

Движение в салоне автомобиля заставило сердце забиться со сверхзвуковой скоростью, как будто кто-то кулаком колотил по грудине. Жест был невероятно знакомым. По коже побежали электрические разряды, воздух устремился прочь из легких, унося одно слово: Эйми.

Глава 8

Карлос

Пять лет назад 22 июня Пуэрто-Эскондидо, Мексика

Сердце колотилось в груди так, как в день смерти моей жены, когда медсестра положила Маркуса мне на руки. Мое прошлое было так же неизвестно Ракель, как и мне, но все же мы влюбились друг в друга и поженились. Она доверила мне своего сына Джулиана.

А теперь я мог его потерять.

Я направил джип на Костеру, перейдя на более высокую передачу. Ветер высушил пот в моих волосах, но не позволил убежать от жары и тем более от тревоги Имельды по поводу моих документов. И эта тревога была обоснованной. У меня оставались сомнения по поводу карточек в моем бумажнике. Тревожный сигнал ни разу не прозвучал, и власти не начали преследовать меня, когда я женился на Ракели, усыновил Джулиана и заплатил налоги. Но это не значило, что мои документы не были подделаны. Это значило лишь то, что я не натворил ничего такого, что заставило бы мигать экран на чьем-нибудь радаре.

Я мог продолжать жить своей жизнью: владеть галереей, общаться с соседями и активно участвовать в жизни города. Но это не избавляло меня от страшного «а что, если», касающегося судьбы Джулиана, при том что состояние моего рассудка было под вопросом. Был ли Джулиан моим сыном по закону?

Если я начну задавать вопросы, тут же зазвучит сигнал тревоги. Я могу оказаться в ближайшей тюрьме, или меня выкинут из страны. Ответы были только у одного человека, и меня бесило то, что придется просить его о помощи. А еще меня это страшно пугало.

Я положил руку на рычаг передач, сбавил скорость и свернул вправо, к аэропорту. Мой разговор с Имельдой продлился намного больше тех двадцати минут, которые я мог ему уделить. Самолет Наталии приземлился сорок минут назад, и присущее ей нетерпение могло заставить ее взять такси и отправиться ко мне домой. Выходя из «Каса-дель-Соль», я отправил ей сообщение с просьбой дождаться меня. Она уже оставила голосовое сообщение, спрашивая, где я.

Я взял мобильник с центральной консоли, и на экране появилось ее недавнее сообщение.

Разворачивайся. Взяла такси.

Я выругался, швырнул телефон на пассажирское сиденье. Она только что проехала мимо меня. Неужели не могла подождать лишние пять минут?

Во время ее приездов мы порой чувствовали себя как супруги. Мы встречались в течение дня, вместе ели и занимались домашними делами, участвовали в детских играх и подкалывали друг друга по поводу раздражающих привычек. Она ковыряла ногтем в зубах, а я мыл кисти в кофейных кружках. К тому же я хранил слишком много вещей, которые она считала барахлом, к примеру, старые газеты и журналы. Я ждал ее приезда, мне нравилось, когда она была рядом, и я скучал по ней, когда она уезжала. Благодаря Наталии я чувствовал себя самим собой, что бы это ни значило в моем случае. И я ненавидел себя за то, что хотел от нее большего. Она не переедет в Пуэрто-Эскондидо, а я отклонил ее приглашение перебраться на Гавайи, где она помогала бы мне воспитывать Джулиана и Маркуса. С декабря я не выезжал за границы штата Оахака. Боязнь путешествий – та еще сука.

Но, несмотря на расстояния, то, что было у нас общим, держало нас вместе.

Наталия была со мной в родовой палате, когда умерла Ракель. Все произошло так быстро. Давление упало, как самолет, рухнувший с небес. Потом начался хаос, день, который должен был стать одним из счастливейших дней в нашей жизни, понесся по спирали вниз. В следующий момент врач уже выражал мне свои соболезнования тем же тоном, каким он просил бы пациентов беречь загипсованные ноги и отдыхать. Он сжал мое плечо, кивнул и вышел из палаты. Медсестра расположила мои руки вокруг Маркуса. Убедившись в том, что я его не уроню, она пробормотала неискренние поздравления, затем извинилась, отводя глаза. Мои глаза встретились с глазами Наталии над иссиня-черными волосами новорожденного сына. Выражение на ее лице зеркально отражало мое недоумение и неверие.

Наталия приехала к рождению Маркуса и планировала остаться на пару недель, чтобы помочь с Джулианом, пока мы привыкали бы к жизни с новорожденным. Вместо этого она осталась на два месяца, пока мы привыкали к жизни без Ракели. Мы оба не умели обращаться с младенцами и с трудом разбирались с расписанием кормлений и сменой подгузников, измученные и убитые горем. Свирепая преданность Наталии удерживала ее рядом с нами, а ее сострадание помогло мне открыто поговорить с Джулианом о его матери. Как сказать пятилетнему мальчику о том, что его мать никогда не вернется домой? Легкого пути не было.