Поцелуй смерти

22
18
20
22
24
26
28
30

Только когда я опускаю глаза еще ниже, очерчивая взглядом четкие линии его пресса, я моментально отвожу взор. Щеки начинают гореть огнем, когда я осознаю, что только что делала.

– Спасибо, – говорит Киприан, подходя ближе и протягивая руку, чтобы нежно приподнять мой подбородок одним пальцем. Я долго и пристально смотрю ему в глаза, а затем отстраняюсь.

– Я… Это ничего не значило.

– Хейзел…

Не дожидаясь продолжения его фразы, я выбегаю из комнаты; стыд и жар окрашивают мое лицо в алый цвет.

* * *

Я заканчиваю остальные дела по хозяйству, небрежно пренебрегая тщательностью, и осмеливаюсь снова приблизиться к дому только тогда, когда слышу крик Мерельды.

Прячась за деревом, наблюдаю, как Киприан выходит из парадной двери, выдергивая руку из хватки матери, которая отчаянно пытается помешать ему уйти.

– Киприан, вернись сюда сию же минуту! Имей в виду, если твой отец узнает об этом…

– Мой отец? – спрашивает Киприан, едко посмеиваясь, и поворачивается к ней. – Мой отец умер, или ты уже забыла об этом?

Мерельда какое-то время сохраняет молчание, а затем делает грозный шаг в сторону сына.

– Ты не смеешь так со мной разговаривать… – шипит она. – Я твоя мать, нравится тебе это или нет. Ты никогда не поймешь, через что мне пришлось пройти, чтобы ты…

– Да, тут ты права, – обрывает ее Киприан, с отвращением качая головой. – Я никогда не пойму.

С этими словами он разворачивается и стремительно удаляется прочь, а Мерельда лишь тщетно что-то кричит ему вслед.

Когда становится ясно, что он не вернется, она внезапно успокаивается. Выражение ее лица становится холодным и безжизненным. Заправив обратно несколько выбившихся прядей волос, она разворачивается и направляется в дом.

Дверь захлопывается, и я вздыхаю с облегчением. Однако мое облегчение длится очень недолго: спустившись в курятник, я тут же вспоминаю, что она заказала на ужин. Из всех дел, которыми мне приходится заниматься, разделка мяса – единственная задача, которая не становится с каждым разом для меня проще.

Я понимаю, что это жизненная необходимость, но с тех пор, как мне пришлось начать разделывать кур, это понимание стало даваться мне еще труднее. Их выращивали ради яиц, и я всегда считала их своими друзьями, а друзей нельзя есть.

Вытащив из кармана фартука горсть крошек и остатки фруктов, которые я собрала, пока избавлялась от муравьев в кладовке, я разбрасываю их по земле. Я концентрирую все свое внимание лишь на одном кусочке яблока, лежащем посередине.

Именно так я выбираю, какую курицу мне придется казнить, чтобы накормить сводных братьев и мачеху; пусть судьбу одной из птиц решит этот кусочек яблока.

Куры кудахчут, словно выражая благодарность за принесенное угощение; пока они не съедают все до последнего кусочка, я лишь наблюдаю за ними со слезами, а затем загоняю их в курятник на ночь.

Слезы застилают мне глаза, когда я опускаюсь на колени перед курицей, которая съела тот самый кусочек яблока.