— Она… она вспоминает, о чем мы говорили по дороге, — сказал Мэтью поспешно. — Я пойду распрягу кобылу, Марилла. Приготовь чай к моему возвращению.
— Миссис Спенсер везла еще какого-нибудь ребенка кроме тебя? — продолжила расспросы Марилла, когда Мэтью вышел.
— Она взяла Лили Джоунс для себя. Лили всего пять лет, и она очень красивая. У нее каштановые волосы. Если бы я была очень красивая и с каштановыми волосами, вы бы все равно меня не взяли?
— Нет. Нам нужен мальчик, чтобы помогать Мэтью на ферме. А девочка нам ни к чему. Сними шляпу. Я положу ее и твою сумку на столе в передней.
Аня послушно сняла шляпу. В этот момент вернулся Мэтью, и они сели ужинать. Но Аня не могла есть. Напрасно она щипала хлеб с маслом и клевала яблочное повидло из маленького стеклянного блюдечка с зубчиками, стоявшего возле ее тарелки. Она совсем не продвинулась в этом деле.
— Ты ничего не ешь, — сказала Марилла, сурово глядя на нее, как будто это был поступок, достойный осуждения.
Аня вздохнула:
— Не могу. Я в пучине горя. Вы можете есть, когда вы в пучине горя?
— Никогда не была в пучине горя, так что не знаю, — отвечала Марилла.
— Не были? Но вы когда-нибудь пытались
— Нет, не пыталась.
— Тогда, я думаю, вы не сможете понять, каково это. Но это в самом деле очень неприятное чувство. Когда пытаешься есть, комок встает в горле и невозможно ничего проглотить, даже если бы это была шоколадная конфета. Я однажды ела шоколадную конфету два года назад, и это было просто восхитительно. Мне часто после этого снится, что у меня множество шоколадных конфет, но я всегда просыпаюсь, как только хочу съесть хоть одну. Все здесь невероятно вкусно, но все равно я не могу есть.
— Я думаю, она устала, — сказал Мэтью, который не проронил еще ни слова с тех пор, как вернулся из конюшни. — Лучше всего, Марилла, уложить ее в постель.
Марилла как раз и размышляла о том, где положить Аню спать. Она приготовила кушетку в каморке возле кухни для желанного и долгожданного мальчика. Но хотя там было и чисто и опрятно, все-таки для девочки это место казалось неподходящим. О том, чтобы поместить это бездомное создание в комнате для гостей, не могло быть и речи, так что оставалась только комната в мезонине, выходившая окнами на восток. Марилла зажгла свечу и велела Ане следовать за собой, что та и сделала, забрав по дороге со стола в передней свою шляпу и саквояж. Передняя была пугающе чистой, а маленькая комнатка в мезонине, куда они вошли через минуту, казалась еще чище.
Марилла поставила свечу на треугольный столик с тремя ножками и откинула одеяло на постели.
— У тебя, наверное, есть ночная рубашка? — спросила она.
Аня кивнула:
— Да, две. Заведующая приютом сшила их для меня. Они ужасно тесные. В приюте всегда всего не хватает и все всегда тесное — по крайней мере, в таком бедном приюте, как наш. Я терпеть не могу тесные ночные рубашки. Но человек может в них спать так же сладко, как и в прелестных пышных рубашках с рюшем вокруг шеи. Это единственное утешение.
— Ну, раздевайся скорее и ложись. Я приду через пять минут за свечой. Я не доверю тебе погасить ее. А то еще и пожар устроишь.
Когда Марилла ушла, Аня печально огляделась кругом. Выбеленные стены были такими пугающе голыми и унылыми, что она подумала, что они, должно быть, сами страдают от своей наготы. Пол тоже был голым, только в центре комнаты лежал круглый плетеный коврик, каких Аня никогда не видела прежде. В одном углу стояла кровать, высокая и старомодная, с четырьмя темными точеными столбиками, в другом — уже упомянутый треугольный столик, украшенный пухлой красной бархатной подушечкой для булавок, настолько твердой, что она могла согнуть конец самой смелой булавке. Над ним висело небольшое, шесть на восемь дюймов, зеркало. На полпути между столом и кроватью находилось окно со снежно-белой муслиновой занавеской наверху, а напротив стоял умывальник. От всей комнаты веяло таким холодом, что его невозможно описать словами, но который пробрал Аню до мозга костей. С рыданием она поспешно стянула с себя одежду, надела узкую ночную рубашку и прыгнула в кровать, где спрятала лицо в подушку и натянула одеяло на голову. Когда Марилла вернулась за свечой, жалкие предметы одеяния, разбросанные по полу, и несколько взбаламученная постель были единственными признаками чьего-либо присутствия в комнате. Она неспешно собрала Анину одежду, аккуратно положила ее на гладкий желтый стул и затем, подняв свечу, обернулась к кровати.