— Да пошел он! Не хочу даже думать. Давай сменим тему… Слушай, а ты-то как себя чувствуешь? Бледный ты какой-то, как поганка за сортиром. Светка с ума сходит!
— Не сочиняй, была она у меня только что, до вашей делегации. Волнуется, конечно, но врачи сказали, что угрозы жизни и здоровью моему нет.
— Ага… Слушай ты их больше! Сегодня нет, а завтра руку отчекрыжат. Напортачат что-нибудь, и пиши пропало. Знаешь, сколько таких случаев в нашей области? Могу рассказать. Вот один раз…
Я завел взгляд к потолку.
— Лучше заткнись, пока я тапком в тебя не кинул!
— А ты попробуй достань этот тапок с пола сначала. Кинет он, ага!
— Задолбал… Слушай, дай-ка мне апельсинчик. Они же уже мои.
— Не-а. Вот уйду, тогда и дам. А то вдруг ты в меня им пульнешь.
— Эх… Раскусил… Как пить дать — пульнул бы, за твое карканье.
Так мы с Гошей препирались по-дружески еще несколько минут, пока в дверь не постучал полковник. Он заглянул, деликатно напомнив, что тоже имеет огромное желание пообщаться со мной с глазу на глаз. Наконец, мы распрощались с Гошей, он пообещал заскочить завтра и тайком пронести бутылочку «Жигулевского» непременно в темном стекле.
Вместо него вошел Черненко.
Когда мы остались одни, он плотно закрыл дверь и придвинул табурет к моей кровати. Легонько похлопав меня по здоровому плечу, проговорил:
— Как себя чувствуешь?
— Здесь болит, а здесь не помню. Надеюсь, скоро выпишут. Без сегодняшних посещений совсем скукота была бы. Еще и палата отдельная.
— Палату это мы подсуетились выбить. Если хочешь, в общую можем перевести.
— Да не надо… Я сам к соседям лучше в гости ходить буду. Надо будет Свете сказать, чтобы домино принесла.
— Домино — это хорошо, но это игра для пенсионеров, рано тебе ей увлекаться. Ты, Андрей Григорьевич, как всегда — в центре внимания всего Союза. Опять газеты твоим именем пестрить будут.
Говорил он это не с упреком, а с похвалой и некоторой гордостью в голосе.
— Я не специально, — пожал я плечами. — Другу помогал… Гоше Индия, а оно вон как вышло.
— Да знаю я все, — отмахнулся он.