«Я клянусь, что стану чище и добрее,
И в беде не брошу друга никогда,
Слышу голос и спешу на зов скорее
По дороге, на которой нет следа».
От сумасшедшего солнца плавилась даже тень, но по Юркиной спине пробежал холод: «По дороге, на которой нет следа», — мысленно повторил он. И понял вдруг, что эта песня жуткая! Что она совсем не про счастливое будущее, а про утрату понятного, доброго настоящего — детства. Юрка уже утомился, голова кружилась от голода, а в воображении развернулись бредовые картины: он увидел широкую серую дорогу, себя, Володю и каждого из присутствующих здесь. Они шли вперёд, не догадываясь, что этот путь — путь в никуда, что идут они не сами, их тянет влекущая в неизвестность чёрная дыра будущего, которая неизбежно поглотит и его, и Володю, и всех этих детей.
Он помотал головой и поспешил отвлечься:
— Осталось повесить всего одну шторину.
Юрке казалось, что они с Алёшей возятся бесконечно долго, а ребята всё поют и поют эту жуткую песню. Наконец горн позвал всех на обед.
Юрка ел без аппетита, всё смотрел в дальний конец столовой на своего Володю. Тот стоял спиной, как обычно в шортах, белой рубашке и красном галстуке. Юрке подумалось вдруг, что пройдёт всего ничего времени и Володя уже не будет их носить. Что Володя изменится и Юрка тоже изменится, они оба неизбежно повзрослеют. Он понял, что не хочет взрослеть, не хочет в это «далёко» и даже хуже — боится.
Меньше чем через неделю они расстанутся. Может быть, не навсегда, может быть, даже не на годы, а только на месяцы, но расстанутся. И каким Юрка увидит его следующим летом? Станет ли Володя выше ростом и шире в плечах? Реже или чаще будет улыбаться? Станет ли его взгляд строже или более усталым, чем сейчас, а может, наоборот, — мягче и добрее? Столько вопросов, и никто не сможет дать на них ответа.
Обед закончился, десертный сухарик с изюмом немного поправил Юркино настроение. Он свистнул ещё один, решив перевести с его помощью настроение из нейтрали в плюс, но глянул на полуголодного Володю — ребята опять расшалились, не дав ему нормально поесть, — и решил оставить сухарик ему.
На выходе встретились, Володя запротестовал, настаивая, чтобы Юрка жевал его сам, но Юрка был непреклонен. Володя поблагодарил и обещал, что, как разберётся со своей босоногой ордой, встретится с Юркой у эстрады, если успеет до начала торжественной линейки.
Юрка шёл обратно и думал: «Тоже мне новость — смена кончится. Конечно, кончится. Всё кончается, и она кончится. Но почему так скоро?» А ему-то казалось, что всё это навсегда. В лагере, где день идёт за два, многим так кажется. Юрке не верилось, что меньше чем через неделю изменится вся его жизнь: не будет ни леса, ни лагеря, ни друзей, ни театра, ни Володи. И уже не будет того Юрки Конева, которого мама посадила на лагерный автобус, ведь он уже изменился. Какой-то месяц назад он и помыслить не мог, что будет заниматься тем, чем занимается: помогать, активничать и особенно, что снова станет играть на фортепиано. Вот мама обрадуется, когда Юрка уберёт бардак с инструмента! Вот только будет ли он сам рад, вернувшись в тесную комнату старой квартиры в серой девятиэтажке, одной из тысяч в его пыльном городе?
Уже опостылевшая тоска снова охватила Юрку, и, чтобы её развеять, он отправился к прекрасному инструменту, помогающему забыть о чём угодно.
Алёша и другие ответственные за украшение площади разбежались по своим отрядам. Время близилось к отбою, в лагере царила тишина. Только повариха Зинаида Васильевна, гремя, тащила из кладовых кастрюли, да оба физрука, Женя и Семён, разгадывали кроссворды, сидя на лавочке в тени яблони. Юрка поднялся на пустующую сцену. Проверил, настроено ли пианино, удовлетворённо кивнул, вынул из кармана мятый листок с «Колыбельной», уселся за инструмент, поставил ноты. И жизнь засияла новыми красками.
Нежная мелодия потекла по раскалённому воздуху мёдом. Юрка сосредоточенно склонился над клавиатурой. Пальцы парили над клавишами и замирали, едва их касаясь. Чёрные «соль-бемоли» и «ля-диезы» сменялись между второй и третьей октавами глубокими «до», и пальцы тут же порхали обратно — к светлым «ля» и «фа». Но Юрка был недоволен. Пьеса непростая, после долгого перерыва давалась ему с трудом. Ничего не получалось, он то и дело фальшивил и раздражённо дёргал головой. Снова и снова повторяя, перебирая пальцами клавиши, Юрка начал думать о том, что, может, права была экзаменаторша тогда в школе. Может, он правда бездарь?
Вдруг перед глазами потемнело — кто-то, подкравшийся сзади, закрыл ладонями его лицо.
— А так можешь? — негромко спросил Володя. По голосу было слышно, что он улыбается.
— Эй, отпусти! — деланно возмутился Юрка.
— Не-а. Вот скажи, Юр, — начал он, не убирая рук, — ты собой доволен? У нас спектакль через три дня. Давай, тренируйся усиленно, чтобы всё успеть и смочь.