Ты должна была знать

22
18
20
22
24
26
28
30

Грейс случалось наблюдать, как муж болтает со всеми подряд – больничной администрацией, врачами, медсестрами, ординаторами и даже с парнем, который отвозил тележку с грязным постельным бельем в подвал, где размещалась огромная прачечная. Грейс было известно, что Джонатан даже иногда задерживает очередь в больничном кафетерии, заболтавшись с буфетчицей.

Со всеми Джонатан общался с одинаковым интересом. Стоило мужу познакомиться с новым человеком, и он преображался буквально на глазах. Джонатан одаривал собеседника таким вниманием, что тот непременно начинал тянуться к нему в ответ. Прямо как цветок к солнцу. За двадцать лет Грейс доводилось наблюдать подобные сцены множество раз, и все же это зрелище неизменно завораживало.

Джонатан буквально жаждал общения и совершенно искренне хотел узнать, что за человек его новый знакомый, что для него важно и с какими проблемами ему приходится бороться. Почти всегда Джонатану удавалось вызвать собеседников на откровенность, и те буквально исповедовались, рассказывая про умерших отцов и сыновей-наркоманов. Грейс восхищалась этим качеством мужа, хотя из-за него приходилось подолгу простаивать на тротуаре и ждать, пока Джонатан закончит беседу с таксистом. А в ресторане Грейс могла сколько угодно демонстрировать нетерпение, держа в руках пальто, но Джонатан все равно записывал на салфетке название книги или отеля на Лесбосе для какого-нибудь официанта.

Джонатан всегда был таким. И в первый раз, когда они встретились в подвале, вел себя точно так же. Должно быть, с этим качеством надо родиться. У врачей часто бывают трудные характеры – во всяком случае, так принято считать. Говорят – и не без оснований, полагала Грейс, – что многие врачи или напрочь лишены эмоций, или склонны смотреть на всех вокруг сверху вниз, или преданность делу у них доходит до фанатизма.

Но любой родитель больного ребенка посмотрит на дело по-другому и только обрадуется, что ради пациента врач готов пренебречь собственными нуждами. А те доктора, которые относятся к больным с сочувствием и уважением, и вовсе на вес золота.

Шагая на восток по Шестьдесят девятой улице, Грейс чувствовала себя невидимкой. Мимо пробегали люди в больничной форме разных цветов и фасонов. Даже в такую погоду в нишах собрались курильщики – любители насладиться сигаретой в избытке находились даже в больнице, где лечили рак. Непонятно почему Грейс чувствовала себя не в своей тарелке, точно пробралась сюда без разрешения, с подозрительными и даже криминальными целями. Хотя ничем подозрительным и криминальным Грейс ни разу не занималась.

Захотелось поскорее уйти. Грейс почти добралась до угла. Надо только повернуть на север, на Йорк-стрит. Она пройдет мимо входа в больницу, и никто не узнает, что сегодня у нее что-то случилось, и возможно, это что-то изменит ее жизнь. Но по непонятной ей самой причине Грейс резко развернулась, будто солдат на плацу, и поспешила обратно, едва не врезавших в людей, шедших сзади. Они, как и все здесь, куда-то торопились, поэтому проводили Грейс недовольными взглядами. И вдруг кто-то окликнул ее по имени:

– Грейс!

Обернувшись, она оказалась лицом к лицу со Стю Розенфельдом.

– А я гадаю – ты или не ты? – приветливо воскликнул он. – С волосами что-то сделала?

Покрасила, совсем чуть-чуть. Седых прядей на макушке становилось все больше. Грейс и самой было неудобно, что она так из-за этого переживает. Джонатан даже не заметил, что оттенок волос жены немножечко изменился, а от Стю Розенфельда Грейс подобной наблюдательности и вовсе не ожидала.

– Привет, Стю, – поздоровалась она. – Прекрасная погода, не правда ли?

Стю рассмеялся:

– Да уж, погодка – просто шик. Трейси десять раз повторила, чтобы зонтик взял. А я, естественно, забыл…

Трейси звали жену Стю. Ту самую, с которой Грейс абсолютно точно не ссорилась.

– Как Трейси? – спросила Грейс, будто они ведут непринужденную беседу, а не стоят на углу под дождем.

– Лучше не бывает! – сразу просиял Стю. – Уже на четвертом месяце! Ждем мальчика.

– Правда?.. – Грейс старалась не показывать удивления. – Замечательная новость. Не знала.

И даже не догадывалась. Как только речь заходила о детях, Трейси Розенфельд принималась радостно уверять, что им со Стю и так хорошо и потомством обзаводиться они не намерены. «Некоторым это не нужно», – говорила Трейси таким тоном, будто речь шла о вредной привычке. Грейс же, у которой только что случился очередной выкидыш (третий? или уже четвертый?), едва удерживалась от слез. Впрочем, в таком состоянии она в тот период пребывала практически постоянно, а если бы неприятная миссис Розенфельд объявила, что они с мужем передумали, и «это», в принципе, не такая уж плохая идея, Грейс уж точно взвыла бы.

Добродушный Стю, должно быть, даже не помнил давнего разговора. Несмотря на дождь и не слишком располагающие к долгой беседе обстоятельства встречи, с радостной улыбкой принялся многословно описывать, с какой удивительной легкостью Трейси переносит беременность. Никакой тошноты! Ни малейших признаков повышенной утомляемости! Более того, Трейси продолжает совершать ежедневные утренние пробежки в прежнем режиме – три мили, два круга вокруг пруда. Врач в ужасе! И это помимо работы – ей ведь поручили труднейшее дело, очень сложный случай! Грейс попыталась вспомнить, сколько Трейси лет.