Теперь передо мною стоял не человек, а студень.
Конечно, в скором времени он опомнится и начнет отбрыкиваться от всех обвинений (если бы они еще у нас были… эх, черт возьми!).
Но сейчас Михаил Семенович самому Вельзевулу душу готов был заложить за бесценок, лишь бы отмазаться от УБОП.
— Можем, гражданин Здолбунский, еще как можем…
Я обернулся к Неделину:
— Капитан, снимите показания с сотрудников. Михал Семенович поедет со мной.
— Давайте руки.
Кузьмич с неприступным выражением на обветренном лице, главными достопримечательностями которого являлись рыжие кустистые брови, такого же цвета щетка усов и приплюснутая переносица, память о боксерской юности, поигрывал «браслетами».
— Зачем?
Позеленевший Здолбунский смотрит на наручники как на готовую к броску ядовитую змею.
— Вы арестованы.
— Куда? — невпопад брякает Михаил Семенович. — Ой, мне плохо…
Он хватается за сердце, изображая предынфарктное состояние. Затем садится на стул возле открытого тайника — хитроумно вмонтированного в пол сейфа в одном из подсобных помещений — и жалобно стонет.
Поддерживающий его омоновец что-то тихо говорит Кузьмичу.
Тот согласно кивает.
Появляется еще один парнишка и тут же без лишних слов втыкает Здолбунскому в ногу прямо через штанину иголку шприца.
То ли от боли, то ли от лошадиной дозы антидота Михаил Семенович взвивается со своего насеста и принимает вертикальное положение.
— А может, не нужно?.. Может, договоримся?.. — блеет Здолбунский.
И заискивающе заглядывает мне в лицо.
Он бросает быстрый взгляд на Кузьмича и парней. Здолбунский понимает, кто здесь играет первую скрипку, а потому жаждет остаться со мной наедине, без свидетелей.