– А что я могу сделать, чтобы ты обрел покой и покинул меня?
– Не знаю, но Этуко должен это знать. Ему ведомо все, что касается богов и душ. Он разговаривает с Омаоа, и Омаоа говорит ему, как следует людям поступить, чтобы он их любил и защищал. Когда мы доберемся до шабоно моего племени, Этуко скажет, что мне надо делать, чтобы навсегда соединиться с Омаоа.
– А как далеко находится шабоно твоего племени?
– Далеко. Очень далеко. Завтра ты доберешься до озера, где тропа тапиров кончается. По берегу дойдешь до речушки с зеленой водой, которая пробивает себе путь среди огромных камней. Следуйте за ней.
Все так и было, как он предсказал: конец тропы, озерко, речушка с прозрачной водой, которая звала их окунуться и освежиться, и они со смехом плескались, пока венгр задумчиво курил. Вероятно, он был озабочен тем, что у него кончается табак, или же его беспокоило, что они углубляются в территорию гуайка и он не в силах все предусмотреть.
Пейзаж был слишком уж безмятежным: холмы и месеты, одна выше другой. Воздух становился все чище, а в здешних лесах, просторных и открытых, было нетрудно раздобыть пару обезьян, какую-нибудь индейку и даже вкусного пекари: филе с плодами пихигуао было ничуть не хуже свиной отбивной с тушеной картошкой. Все это казалось Золтану Каррасу чересчур райским, и, хотя он был наслышан о том, что таков и есть край гуайка, ему было известно, что именно поэтому гуайка так яростно его защищали, не позволяя белому человеку вторгаться в его пределы.
Однако один все-таки уже успел это сделать.
Они обнаружили его на четвертый день: он сидел на камне на берегу речушки – полуголый, бородатый, нечесаный, волосы почти все белые, спина покрыта язвами и волдырями.
– Свен Гетц, – представился незнакомец; его испанский звучал почти комично. – Добро пожаловать в мой дом.
«Дом» представлял собой хижину: четыре столба, крыша из пальмовых листьев, скамейка, страшно неудобный гамак, сплетенный из бехуко, и полдюжины глиняных, кое-как обожженных мисок.
– И давно вы здесь живете? – поинтересовалась Аурелия.
Вид этого места и полное отсутствие самых элементарных удобств, необходимых цивилизованному – как предполагалось – человеку, привели ее в ужас.
– Четыре года.
– Четыре года! – Она обвела рукой вокруг, показывая на нищую обстановку. – И чем же вы занимались все это время?
– Находился под арестом.
– Под арестом?
– Ну как сказать… – По-видимому, он подыскивал более подходящее выражение. – Скажем так: я заключенный, пленный.
– Чей пленный?
– Ничей.
– В таком случае почему вы говорите, что вы заключенный? За какие грехи?