Ожидая заказ, обсуждают Сент-Оноре: как случилось, что обычный городской квартал превратился в модное и элегантное место, куда приходит полгорода – других посмотреть, себя показать? Аббат указывает тростью на разряженных в пух и прах дам в кокетливых шляпках, называя их по именам, а также на мужчин в напудренных париках, с родинкой на щеке и при двух часах с блестящими крышками, кокетливо подвешенных на цепочке к жилету – тупые хлыщи, ворчит аббат сквозь зубы, делая вид, что вот-вот плюнет в их сторону, – которые сопровождают разряженных дам, послушно неся на руках их карманных собачек.
– Вся жизнь этих женщин – одно сплошное жеманство. Все легкомысленно, все по-французски: учителя танцев, парикмахеры, модистки, повара… Вы глубоко ошибались, сеньоры, думая, что Париж населяют сплошь ученые и философы!
Зловеще улыбаясь, Брингас красочно описывает обычный день из жизни парижских дам: двенадцать часов в постели, четыре – у зеркала, пять в гостях и три на прогулке или же в театре. На этой улице и в ее окрестностях, всюду, где царят
– В один прекрасный день все это вспыхнет на костре истории, – с порочным наслаждением рассуждает Брингас. – Но покуда дела обстоят так, а не иначе, остается только ждать.
Академики переглядываются, молча вопрошая друг друга, в ту ли компанию они попали, имея в виду своего нового знакомого, не говоря о его жуткой манере произносить отдельные испанские слова. В этот миг им приносят чашки с шоколадом, Брингас с подозрением пробует его, окуная бисквит, после чего принимается отчитывать официанта и в конце концов требует унести шоколад и подать кофе.
– Да, и к нему – баварский крем, – добавляет он.
Адмирал замечает, как какой-то мужчина, сидевший за одним из ближайших столиков, присмотревшись повнимательнее, внезапно покидает свое место и направляется прямиком к ним. Издали он выглядит вполне добропорядочно; однако вблизи заметно, что его камзол и шляпа потрепаны и грязны. Приблизившись к их столику, он произносит несколько слов на беглом французском, который адмирал едва успевает разобрать: кажется, ему необходимо срочно продать им некий предмет, драгоценность или нечто в этом роде, который он выразительно ощупывает в кармане.
– Нет, благодарю, – сухо отвечает адмирал, разгадав его намерения.
Тип рассматривает его бесстыдно и вызывающе, уставившись прямо в глаза, затем поворачивается и пропадает из виду, смешавшись с толпой.
– Вы правильно поступили, друг мой, – говорит ему Брингас. – Этот город кишит проходимцами вроде этого типа, от которых лучше держаться подальше… Однако позвольте дать вам полезный совет: в Париже ни в коем случае нельзя говорить «нет», это звучит почти как оскорбление. Приблизительно как в Испании в открытую заявить человеку, что тот соврал.
– Забавно, – произносит адмирал. – Как же тогда следует отвечать на подобную бесцеремонность?
– Например, слово «пардон» отлично уладит любой вопрос. К тому же позволит избежать укола шпагой – неподалеку отсюда, на Елисейских полях. Представьте себе, в Париже дуэли – обычное дело. Чуть ли не каждый день в центре города кого-нибудь режут!
– Надо же. Я был уверен, что дуэли здесь запрещены, как и на нашей родине.
Физиономию Брингаса искажает злодейская ухмылка.
– Насчет «нашей» мы обсудим в другой день и в более спокойной обстановке, – говорит он, ковыряясь в носу. – Что же касается дуэлей, они действительно запрещены. Однако французы, особенно некая особенно ничтожная их разновидность, весьма щепетильны в вопросах самолюбия… В этом городе дуэль – такое же модное явление, как парики из цыплячьего пуха, кружевные капоры или швейцарские треуголки.
Адмирал улыбается.
– Обязательно возьму на заметку, и спасибо за совет… А вам самому случалось драться?
Аббат разражается театральным хохотом и делает широкий жест правой рукой, словно приглашая в свидетели всю улицу Сент-Оноре. Затем подносит руку к груди – как раз к тому месту, где у него на камзоле виднеется штопка.
– Кому, мне? Дьявол меня сохрани от подобных дел! Я бы никогда не рискнул таким чудесным даром, как жизнь, ради какого-то тупого спектакля. Свою честь я отстаиваю с помощью разума, культуры и силы слова. Если бы к этим орудиям мы прибегали почаще, настали бы совсем другие времена!
– Что ж, это очень похвально, – подтверждает мирный дон Эрмохенес.