Но тут вдруг кулак одного из черных потянулся к его уху и не совсем удачно опустился у затылка. От второго, более увесистого кулака Фокин качнулся, от сотрясения во всем теле почувствовал боль под ложечкой.
– Да что вы, спятили, сукины дети! – кричал он. – Я же
Фокин!
Тогда один из черных закричал: «Веревку!» – девица оползла от страха на землю, и мельком только видел Фокин – в последний и в первый раз – некоторые результаты крепкого телесного ее воспитания.
Откуда-то бежали еще черноблузники.
«Теперь мне влетит так влетит», – подумал Фокин, засучивая рукав (другой ему успели ободрать), и по излюбленной своей привычке заехал первому черноблузому под нос. И тут же, только успев ободрать кому-то на животе платье, обнажить волосатую заросль, – упал, и показалось ему черным небо.
Девица, неизвестно почему, орала, черноблузые дрались страшно, молча, гулко, – кулаками выговаривая по его телу:
– Окофф!.. оки!.. око!.. окофф!. оки…
Тут-то и прибежал Оська с собачонкой.
С демонстративнейшим визгом и свистом, схватив за задние ноги собачонку, ворвался он в середину драки.
Оська кусался. Кусалась, закатив глазенки, собачонка.
Фокин бил руками и ногами.
Обалдели на минуту черноблузые и слегка выпустили
Фокина.
– Втикаем, – закричал Оська истошно, – втикаем, то тюремные хвашисты.
Он сунул собачонку к оголившемуся брюху в обнаженно выдранные штаны черноблузника. Собачонка вцепилась в волосатую кожу, девица Паулина заорала: «Бешеная!» – и черноблузые полезли на заборы, лестницы, чердаки.
А портной с Оськой – по улице.
Из кабаков и кафе выходят люди, смотрят вслед бегущим, пожимают плечами и говорят:
– Какие странные спортсмены!.
На веранде пустующего кафе, мимо которого бегут двое, сидят человек с толстым носом и с тонкими седыми усами и человек с тонким носом, но без усов. На обоих гетры, клетчатые кепи и пальто из коверкота.