— Не надо! — выл он, подползая к Гиви, и пытаясь обнять его ноги, — я и так скажу!
— А то, — мрачно произнес кади, тогда как люди из его свиты пытались удержать двух разъяренных спутников обвиняемого, яро машущих кулаками и изрыгающих проклятия.
— Ну вот, — удовлетворенно произнес Гиви, — вы меня рассудили и я вас рассудил, как и обещал. Надеюсь, все удовлетворены?
— Ну?! — торжествующе провозгласил с престола Шендерович, озирая всех гордым взглядом.
— Вах! — вновь воскликнули присутствующие.
— На сегодня все, — отрезал Шендерович, видимо, опасаясь, что лавина неразрешимых государственных дел окончательно погребет его под собой, — Все свободны.
Придворные встали со своих мест, пятясь и кланяясь, перешептываясь между собой и многозначительно кивая головами.
Джамаль, сощуривши глаза, задумчиво озирал нового правителя и его старого везиря.
Шендерович звучно хлопнул ладонями по подлокотникам.
— Вот и мы пойдем, — сказал он, поднимаясь во весь рост, — ибо чувствуем настоятельную потребность подкрепиться и отдохнуть от бремени государственных дел. А, мой везирь?
— Как хочешь, Миша, — печально ответил Гиви.
— Называй меня просто «повелитель» — разрешил Шендерович.
И, рассеянно поглаживая изукрашенные подлокотники, заметил:
— Интересно, а где сейчас сидит Лысюк?
— Что тебе, о, Дубан? — спросил Шендерович, взмахом руки отпуская танцовщиц.
— Я по делу Масрура, о, Повелитель, — Дубан пятился и кланялся, пока Шендерович вновь не махнул рукой.
— Да ты садись! По-нашему, по домашнему! Тут все свои.
Гиви покосился на свирепых мамелюков с ятаганами наголо, стоявших у двери, однако ж, возражать не стал.
И почему это Миша их не прогоняет? Даже поговорить спокойно нельзя! Ишь, как глазами вращают!
Мамелюков он боялся. Хотя и понимал, что в принципе сие не подобает великому везирю великого. Тем более, что это были, вроде, как его собственные мамелюки, вернее, мамелюки Шендеровича.