Николай I Освободитель. Книга 3

22
18
20
22
24
26
28
30

— Очень жаль, очень жаль… — Не отрываясь от гроссбуха Энгельгард продолжал нагонять напряженности. — Что вы можете сказать по поводу тайных собраний политического толка, в которых вы участвовали?

— Полит-тического? — Слегка заикаясь переспросил лицеист.

— Я что невнятно говорю? — Ректор впервые поднял взгляд и вопросительно изогнув бровь посмотрел на собеседника. Напряжение в кабинете уже можно было потрогать физически.

— Нет, понятно, однако я про тайные собрания ничего не знаю, — в панике попытался все отрицать Малиновский. — И ни в чем не участвовал.

Вообще Александровский лицей считался местом умеренно либеральным. Поскольку ориентирован он был в первую очередь на подготовку будущих служащих по гражданскому ведомству, дисциплина традиционно тут поддерживалась в относительно лёгкой форме. В отличии, например, от Кадетского корпуса, в лицее муштрой особо не заморачивались, и присмотр за учениками был мягче. Оттого разного рода тайные и не очень кружки тут появлялись и исчезали с завидной долей регулярности. Большинство из них не представляли собой ничего серьезного — говорильня восторженных юнцов не более. Впрочем, порой лицеисты заходили чуть дальше и действительно организовывали нечто более формализованное.

— А где вы были вчера с десяти вечера до двенадцати? — Малиновский от неожиданности подпрыгнул на стуле. Голос раздался из-за спины, погруженный в самокопание ученик не заметил появления в кабинете еще одного человека.

Высокий брюнет в форме поручика Московского полка. Лет двадцать пять. Открытое располагающее к себе лицо, добрые-предобрые глаза, орден Александра Невского третьей степени с мечами на груди. Самое удивительное для Малиновского оказалось то, что на такое вопиющее вторжение в свое личное пространство ректор вовсе никак не отреагировал. Он так же продолжал перебирать документы как будто все происходящее было вовсе ему не интересно.

— Я кхм-кхм, — Андрей запнулся, несколько раз перевел взгляд с одного мужчины на другого и ответил, — был у себя в комнате.

— Интересно… — Поручик сел на второй стул, напротив Малиновского, закинул ногу на ногу и как-то изучающе посмотрел на лицеиста. — А у нас есть сведения, что вчера вечером вы посещали собрание тайное общество «Петровская артель», где вели беседы весьма сомнительного свойства.

Малиновский от этих слов только сжал кулаки и побелел. По спине предательски прокатилась капелька пота.

После попытки переворота пятнадцатого года, закончившейся разгромом заговорщиков и большим судебным процессом, освещавшимся — небывалое раньше дело — в прессе, ожидаемая реакция правительства не наступила. Многие предсказывали завинчивание гаек, ужесточение цензуры и прочих радостей в стиле Анны Иоановны, однако вышло не так. Наоборот в газетах заговорили о возможной либерализации — хоть непосредственно это слово и не произносилось — облегчении участи крестьянина, полном отмене крепостного права, открытии большого количества учебных заведений и прочих радостей, о которых еще лет двадцать и мечтать-то было невозможно. Кое-кто воспринял это как должное, а кое-кто посчитал признаком слабости императорской власти.

— Первый раз слышу про такое название, — попытался все отрицать Малиновский, понимая одновременно, что он встрял по самые уши.

— Вы меня разочаровываете, молодой человек, — директор захлопнул гроссбух, сунул его в ящик стола и повернулся к военному. — Поручик, я вас оставлю наедине, такие моменты не доставляют мне ни капли удовольствия. Чувствую себя ответственным за… Все это.

— Не переживайте, Егор Антонович, чай не в первый раз, — усмехнулся поручик. — Да и не в последний. Такова природа молодости: делать глупости учишься раньше, чем думать головой.

— К сожалению, — кивнул Энгельгард и покинул кабинет. Малиновский остался с неизвестным поручиком один на один.

— Значит, вы не знаете ни о каких тайных обществах… — Продолжил прерванную мысль военный, — а вот ваша подпись на этом документе говорит об обратном.

Поручик открыл кожаную папку, лежавшую до того на столе и вытащил оттуда несколько скрепленных воедино бумажных листов. Увидев их Андрей понял, что на этом жизнь его окончена — в лучшем случае ему грозит ссылка куда-нибудь за Уральские горы. В худшем — каторга.

В руках военного находилась одна из копий устава, созданного лицеистами тайного общества. Устава, который декларировал необходимость ограничения императорской власти, введения Конституции, свободы совести, печати и вероисповедания и прочие прекрасные как казалось пятнадцатилетним мальчикам вещи. Но хуже того, что среди подписавшихся под сим ядовитым документов была в том числе и подпись Малиновского. Более того, она — поскольку Андрей был одним из непосредственных составителей данного документа — находилась на первом месте. В момент подписания Малиновский был горд возможностью поставить свой автограф первым. Теперь же понял, что задница, в которую он угодил просто неописуемо как глубока.

«Лет двадцать каторги», — мелькнула паническая мысль, — «гражданская казнь, лишение всех прав состояния. Позор на всю столицу».

Малиновский тяжело вздохнул и поднял глаза на сидящего напротив поручика. Лицо военного было совершенно непроницаемо, лишь глаза смотрели как будто с небольшой насмешкой.