Люди, в основном сидевшие после Судного дня по подвалам и бомбоубежищам, в развалинах появлялись редко. Сперва, конечно, приходили – кто проведать родной дом, внезапно ставший остальным братской могилой, кто – поискать оставшиеся целыми вещи. Теперь, когда вместо заводов и складов в основном зияли воронки и целые котлованы, любой гвоздь пригодится.
Особенно, гвоздь.
Степан опустил бинокль, через который внимательно осматривал бетонные огрызки, арматуру, сгоревшие свечки деревьев. Вроде, никого. Только птицы, черным просом усеявшие небо.
– Михалыч, дальше пойдём? Вроде, никого…
Напарник, мужик лет шестидесяти, успевший обрасти клочковатой седой бородой, почесал затылок.
– Ну, Стёп, не знаю. С одной стороны – маршрут Майор чётко задал, а с другой… Что там делать-то, в развалинах? Приключений искать?
– Вот и я думаю…
– Пожрать бы, Стёпа. Да на базу.
Михалыч неловко повернулся, зацепившись за изогнутую обгорелую проволоку.
– Тьфу ты, блин! Глянь, какую дыру вырвал в куртке.
– Нинка зашьёт, не переживай. Новую теперь не найдёшь.
– Ага. Давай курнем, что ли?
– А заметит кто?
– Да не видать же… Плюнь. Нет никого.
Из дыры в стене дома, откуда они наблюдали за разрушенным микрорайоном, выползло облачко дыма от двух самокруток. Ветерок сразу рвал густой дым, растворял его в себе.
– Михалыч, а ты вот в Бога веришь? – Степан сплюнул вниз, посмотрел, как сгусток разворачивается в воздухе, исчезает в камнях.
– Я, Стёп, ни в кого уже не верю… – Михалыч выдохнул, почти скрывшись на пару секунд за облаком дыма. – Как мои все под плитами остались, так и не верю. Это тебе двадцать три, вся жизнь впереди. Хоть какая, а – жизнь. А моя закончилась. Ни веры, ни надежды. Бог…
Он сморщился, как от небывалого теперь лимона.
– Плохо… А я вот – верю. И всё это, – он махнул рукой в сторону развалин. – За грехи нам послано.
– Сильно твои родители грешили? – невесело усмехнулся Михалыч. – Кредиты не платили? Или дорогу на красный перебегали? Или дети вот…