Прощай, Южный Крест!

22
18
20
22
24
26
28
30

Однажды он не выдержал, сказал насчет трусов Лорене. Та равнодушным движением руки поправила на себе прическу.

— У Луиса остались старые… Бери их! — И швырнула ему две пары старых трусов Луиса. Добавила смягчившимся голосом: — Примерь, должны подойти.

Трусы не подошли. И не потому, что не налезли на Москалева или он в них чуть не утонул, — дыр в трусах Луиса было больше, чем в старых обносках Геннадия. Лорена развела руки в стороны:

— Извини, русо. Жаль, что манатки оказались не те… — Затем добавила с плохо скрытой усмешкой: — А по размеру вроде бы нормальные. А?

У Геннадия от этих слов даже в глотке что-то задергалось, но отвечать Лорене он не стал, лишь помотал головой сокрушенно и вышел из дома. А Лорена, как ни в чем не бывало, бросила ему вдогонку традиционный вопрос:

— Геннадий, ты чай уже пил?

И тут Москалев тоже промолчал — не знал, что сказать в ответ. Придумать не смог, вот ведь как. Но ведь не духом единым жив человек, а и еще кое-чем… Неужели Лорена этого не знает?

Хотелось курить, очень хотелось, во рту собралась тягучая, какая-то сладковатая слюна, губы сделались сухими, потеряли способность что-либо ощущать…

Как-то, в одну из таких минут, он не выдержал и обратился к хозяину:

— Луис, у меня курева нет, — кончилось. Ни одной сигареты в заначке.

Тот вскинулся, будто горный орел, осматривавший с вершины свои владения.

— Иди к Мануэлю, скажи, что от меня.

Мануэль — седой сгорбленный старичок, застудивший себе спину в Андских горах и согнувшийся от этого по-верблюжьи, хотя верблюжьего горба не имел, это было впереди… Мануэль торговал сигаретами.

Сообщение о том, что русский пришел от Луиса, на владельца курительной лавки не произвело никакого впечатления, он пренебрежительно выпятил нижнюю губу, поросшую курчавым волосом, колюче глянул на гостя:

— Курить хотят все, — голос его украсил скрипучий стариковский смешок. — Бери шланг и помой мои машины.

Машин у Мануэля было три, все древние, большие, видавшие виды — собственно, как и сам Мануэль, он тоже видал виды, часто кряхтел, поскрипывал костями, но не сдавался.

За сорок пять минут Геннадий привел машины в состояние, когда на них можно было выезжать в город, Мануэль, придирчиво покашливая, походил вокруг, работой остался доволен и вытащил из кармана куртки, украшенной пиночетовским значком, две пачки недорогих сигарет:

— На! Заслужил!

Добывать курево работой — подметанием двора, сбором спелых ягод на десятиметровых кактусах или мытьем дырявых драндулетов — это было лучше, чем собирать на тротуарах чинарики, хотя доходил Геннадий уже окончательно: отсутствие табака ощущалось острее, чем отсутствие еды. Надо было спасаться, предпринимать что-то, но вот что именно… Ведь если бы все это происходило во Владивостоке или в Находке, он знал бы, что делать, но Чили — это не Приморье, изученное до мелких косточек, вытертостей и плешин. Смотрел Геннадий на себя со стороны, видел, будто в запыленном зеркале, измученную фигуру человека уже немолодого и грустно качал головой:

— М-да, Москалев, бывали у тебя времена и получше…