Карлики

22
18
20
22
24
26
28
30

— Грубо говоря, сублимационное число равно той вероятности, с которой мы выбираем добро. Я где-то слышал, что те, кому добро и зло одинаково безразличны, любят все квадратное, — попробовал я сострить.

— Ну разве что грубо говоря… — моя шутка его не тронула, — в какой-то мере это число, действительно, выражает нашу способность различать добро и зло, наше, пусть и не абсолютное, предпочтение первого — второму. Но я бы сказал иначе: сублимационное число показывает, насколько человек тянется к добру, предпочитая его в тех ситуациях, когда лично человеку безразлично, что выбрать — добро или зло. У нестабильных моделей с одним решением уравнения сублимационное число может оказаться совсем иным, чем у нас с вами. Если решения два, то одно или оба числа могут отличаться от золотого сечения.

— Другими словами, есть модели злые, а есть — добрые. У «злых» моделей сублимационное число меньше человеческого, у «добрых» — больше. Отчего природа не создала человека с сублимационным числом равным единице и или, хотя бы, близким к единице?

— Есть одна сложность. Чем ближе сублимационное число к одной второй, тем легче мыслящий организм приспосабливается к окружающей среде. Организм более гибок, более податлив, он в большей степени расположен к, так называемому, естественному отбору. С другой стороны, чем ближе сублимационное число к нулю или единице — то есть — к крайним точкам, тем целеустремленнее мыслящий организм. Франкенберг выдвинул интересную гипотезу. Он считал, что, если сообщество мыслящих существ достигло той стадии, когда борьба за существование престает быть главной заботой такого сообщества, то близость сублимационного числа к единице может ускорить процесс интеллектуального и нравственного развития. Мое возражение этой гипотезе чисто терминологическое — слова «нравственный» или «интеллектуальный» придумал человек с вполне определенным, раз и навсегда, фиксированным сублимационным числом — ноль целых, шестьдесят две сотых. Субъект с другим сублимационным числом должен оперировать совсем другими категориями. Природа не предусмотрела способа менять число в процессе эволюции — это факт. Она выбрала, в буквальном смысле этого слова, «золотую середину» — за что ей и спасибо! — поблагодарил он, напоследок, природу.

Общие рассуждения о сублимационных числах мне мало что давали. Я спросил:

— Применительно к нашему делу, какую роль мог бы сыграть синдром раздвоения личности?

— Вполне обычную: если у вас будет подозреваемый, и, если в момент допроса он будет другой личностью, нежели та, что совершила преступление, то никой детектор лжи вам не поможет. Перед вами будет абсолютно невиновный субъект.

Я возразил:

— Может как раз наоборот, «невиновная» личность донесет на «виновную», например, чтобы окончательно снять с себя подозрения.

— Такое иногда происходит, но для этого необходимо, чтобы «невиновная» личность знала о том, что свершила «виновная». Тогда она, то есть «невиновная» личность, может оказаться заинтересованной в том, чтобы остановить «виновную». Но не забывайте, если вы правы относительно гомоидов, то мы имеем дело не с людьми, а … непонятно с кем. И все наши «людские» рассуждения могут оказаться ошибочными.

— В этом я с вами согласен — все может обернуться не так, как мы предполагаем, — на этом избитом трюизме я прервал беседу, потому что появился Бруц.

Застав Абметова у меня, он почему-то обрадовался.

— А, и господин Абметов здесь, отлично, отлично. Я вас все утро разыскиваю, — он довольно потирал руки, — как спалось после вчерашнего? — это он уже мне.

— Спасибо, нормально, — ответил я.

— И зачем же, позвольте спросить, вы меня разыскиваете? — недовольным голосом спросил Абметов.

Вместо ответа Бруц ехидно так посмотрел на нас и, подмигнув мне, сказал:

— Понимаю, понимаю, беседуете значит…, — и обращаясь теперь уже к Абметову, — вы не оставите нас одних, господин доктор.

Бесцеремонность Бруца несколько шокировала Абметова, однако он безропотно подчинился. Поведение начальника службы безопасности со вчерашнего дня претерпело некоторое изменение. Бруц решил, что теперь он с нами заодно и поэтому сможет из всей ситуации извлечь для себя какую-нибудь выгоду. Едва Абметов вышел, он заверил меня:

— Как я и обещал, полиции, я не сказал ни слова. А где госпожа Татьяна?

— Здесь я, здесь. Где ж мне еще быть! — Татьяна вышла в гостиную. Как я и предполагал, Татьяна все это время подслушивала за дверью.