— Если бы они попадались чаще, вы бы не обрадовались, — пробормотала я вполголоса, но отец Гидеон, кажется, не услышал.
— Я надеюсь, вы действительно учтете сказанное мной. Мне искренне не хотелось бы чтоб вы по молодости и свойственной ей несдержанности навлекли на себя какие-либо неприятности. Это бы тяготило меня. А теперь я, пожалуй, пойду. Я бы с удовольствием задержался бы здесь на большее время, просто ради удовольствия побеседовать с вами и, кто знает, наставить на путь истинный, но я не всегда принадлежу самому себе. Как вы знаете, через семь дней наступит Праздник Тела и Крови Христовых, всегда имевший для нашего собора особенную важность, так что я вынужден отбыть чтобы руководить приготовлениями для службы. Прощайте, и да пребудет с вами милость Господня! А вы, дочь моя, если ощутите в себе желание побеседовать со мной относительно веры, можете рассчитывать на меня в любое время. Я думаю, нам будет о чем поговорить. Прощайте.
Отец Гидеон вышел. В дверном проеме, залитым грязным сероватым светом дня, черным вороновым крылом взметнулась его сутана, и дверь закрылась.
Бальдульф обессилено опустился на лавку.
— Думал, у меня сердце треснет. Настоятель собора Святого Дометиана в моем доме! Клянусь карточными долгами апостола Фомы, отродясь такого не думал! В моем доме, сам… треску съел… Уж не сам ли Император заявится к нам завтра, а, Альби?
— Все может быть. Но ты прав, лучше заготовить треску впрок. Кто знает императорские вкусы?..
— И прекрати язвить, чтоб тебе грыжу!.. Твой язык тебя уже под виселицу чуть не затащил, ощутила? А ну как действительно попался бы не отец Гидеон, а кто попроще? Темные культы… Девчонка! Привыкла, что возятся с тобой, аки со Святым Граалем, вот и распустилась, возомнила себе невесть что… Я таких священников видел, которые в медного быка за один чих отправляли! Тебе бы молиться на отца Гидеона, за то что не осерчал, а напротив, голову твою бедовую из неприятностей вызволил, а ты что? Все язвишь, как змея подколодная!
Я по опыту знала, что когда Бальдульф сердится, лучше не перечить ему, в такие минуты он раскалялся, как печь, и мог испепелить неосторожно прикоснувшегося к нему. Наверно, семья — это и есть умение терпеть другого человека достаточно долгое время. Если так, у нас была самая образцовая семья во всем Нанте.
— Я больше не буду, — сказала я, дождавшись перерыва в насыщенной речи Бальдульфа, — Обещаю.
— Тебя прижмет, ты и собаке пообещаешь Царствие Небесное, — вздохнул Бальдульф, но лицо его разгладилось, что было верным признаком того, что гнев, отгремев за облаками, уже на исходе, — Перед сколькими людьми меня опозорила…
— Ну, теперь-то все в порядке. Не думаю, что у нас еще будут гости.
— Неудивительно… С таким-то приемом. А отец-то, пожалуй, славный парень. Ну то есть не из-за того, что он из наших, а просто так славный, по моему вкусу. Без всех этих церковных сюсюканий да причитаний. Даже сатану не помянул, что странно. Ну, давай уж что ли есть, пока треска не остыла… Клаудо, подавай на стол, дьявол безрукий!
— А все-таки жалко… — вздохнула я, наблюдая за тем, как неуклюжий сервус, дергаясь на каждом шагу, ставит на стол щербатые миски.
— Чего тебе жалко, горе мое великомученическое? — отозвался Бальдульф.
— Что все закончилось. Мне показалось, что выйдет интересная история.
— Может, она и будет интересной, да только без нас… И я тому ничуть не огорчен.
— Мне ужасно скучно в последнее время, Баль. А это был хороший шанс развеяться. Эта глупая, бессмысленная и таинственная история… И так жаль, что мы не узнаем, чем она завершилась.
— Давай есть, — буркнул Бальдульф, — Пока она не завершилась тем, что я сниму ремень и отшлепаю тебя хорошенько по твоей бледной заднице.
Я вздохнула.
Глупое, бессмысленное и таинственное закончилось. Осталась только стынущая треска.