Человек-землетрясение

22
18
20
22
24
26
28
30

Боб Баррайс напрасно пытался объяснить это себе. Поведение Чокки противоречило всякой логике.

На восьмой день Боб Баррайс присоединился к гостям на балу вотеле «Англетер». Он видел Чокки, а тот видел его. Один раз они в танце даже прошли со своими партнершами мимо друг друга, но Чокки смотрел сквозь Боба, как будто тот был из стекла. Ни взгляда, ни слова, ни жеста.

Боб Баррайс столкнулся с загадкой. Потом он стряхнул с себя все вопросы этой ночи, как мокрый пес капли воды, и взял на мушку девушку, которая уже давно бросилась ему в глаза. На ней было золотое вечернее платье, а на ее обнаженные плечи и полуобнаженные полные груди низвергался водопад длинных, блестящих, черных волос. Слегка раскосые глаза выделялись на изящном лице.

Боб Баррайс начал тяжело дышать. Он встретил женщину-идеал, предел мечтаний любого мужчины: евразийку.

Ее звали просто – Клодетт…

В первый же вечер между ними разгорелась романтическая, невероятная любовь. Боб Баррайс ничего не мог с собой поделать, он сопротивлялся всеми силами и пытался заставить себя видеть в Клодетт, как в других девушках, всего лишь податливое тело, гладкую, покрытую крошечными волосками, словно бархатом, кожу, трепещущий в неге кусок плоти с выступившими капельками пота, лепечущую что-то дурочку, вызывающую наутро брезгливость, которую он выставлял за дверь, как собаку, нагадившую на ковер. Он отчаянно противился тому, чтобы прекрасный, чистый, ангельский образ Марион, который он носил в своем сердце и который все время побуждал его атаковать окружающий мир, был вытеснен хищной евразийской натурой Клодетт. Но это ему не удавалось… Уже через час, взявшись за руки, они бродили по парку отеля «Англетер», целовались в пальмовой рощице, смотрели на Луну и болтали несусветную чушь, как все влюбленные.

– Откуда ты? – спросил Боб. Он поцеловал ложбинку между ее грудей, а она погрузила тонкие пальцы в его кудри и прижала его к себе.

– Я родилась в Фаброне, маленькой горной деревушке за Ниццей. Мы жили как полевые мыши. Мама ткала на небольшом ткацком станке покрывала и материю и продавала их на Английском бульваре – тайком, прячась за пальмами, потому что это было запрещено. Бедная женщина с картонкой, торгующая самодельными вещами, могла бросить тень на элегантное лицо Ниццы. Порой ей не удавалось продать ни единой тряпки, но зато не раз – саму себя. Мама была красивой женщиной. Грязь консервирует, говорила она всегда. Может, это правда… она не старела, и когда она умерла (она попала под машину, ее задавил пьяный англичанин), она и мертвая выглядела как девочка.

– Твой отец был из Азии?

– Не знаю. Я его не видела, мама никогда о нем не рассказывала.

– Но каждый раз, когда ты смотришься в зеркало, ты же не можешь этого не видеть?

– Наверное, он был азиатом, может быть потомком Чингисхана! – Она засмеялась, каскады ее смеха переливались, как пенящаяся вода из чаши в чашу в римском колодце. Смех этот проник в душу Боба Баррайса и зажег там огонь. Он снова поцеловал Клодетт, приклеившись к ее губам, как мотылек к нитям паутины, и наслаждался близостью ее тела, пульсировавшего в его руках.

– На что ты живешь? – спросил он, переведя дух.

– И ты об этом спрашиваешь? – Ни капли стыда не было в ее словах, в ее глазах и движениях. – Я продаю свое тело.

Это прозвучало так же естественно, как если бы она сказала: я продаю фрукты, или цветы, или красивые дорогие платья. Боб Баррайс вновь удивился сам себе. О проституток он раньше всегда вытирал ноги. Они были для него чем-то вроде половика: если была нужда, он вытирался и шел дальше, оставляя грязь за собой. И вот Клодетт, женщина легкого поведения с восточным шармом, говорила ему об этом, а он внимал ее словам в неведомом экстазе.

– Хочешь остаться у меня? – спросил он.

– Я думала, это само собой разумеется, Боб.

– Не только на эту ночь. Навсегда.

– Навсегда? Что значит навсегда? У мужчин это время, которое им нужно, чтобы насытиться вдосталь. Я знаю.

– Где ты живешь?