Кукла маниту

22
18
20
22
24
26
28
30

Лица их смутно походили друг на друга. Головы то вытягивались, то сокращались почти до нормальных размеров, то съеживались, превращаясь в крошечные прыщики на широченных плечах. Отражения хохотали.

Эндрюс услышал, как стукнулся об пол и покатился фонарь. Сжал рукоятку дубинки, зная, что шансы на победу ничтожно малы, но надеясь погибнуть с честью. Чепуха! Что значит — погибнуть? Ведь это — всего лишь отражения. Твои собственные. Не обращай внимания.

Нет! Это не отражения. Они живые. Они злорадствуют.

ХА-ХА-ХА! МЫ — НАСТОЯЩИЕ, ЛЕГАВЫЙ! СЕЙЧАС МЫ ДОБЕРЕМСЯ ДО ТЕБЯ! МЫ НЕ ЛЕГАВЫЕ, ПРОСТО ОДЕЛИСЬ ТАК, ЧТОБЫ ТЕБЯ ОДУРАЧИТЬ.

Эндрюс изо всех сил ударил ближайшего, но тот успел уменьшиться, и дубинка просвистела над его головой, фигура снова увеличилась, голова вытянулась — казалось чудом, что крошечный плоский шлем удерживается на широкой макушке.

Эндрюс отскочил и резко обернулся, потому что их было много, и они обступили его со всех сторон. Большие и маленькие, толстые и тонкие, они колыхались, как отражения в потревоженной луже. Подожди немного, и они застынут. Но ждать он не мог.

Полицейский вертелся, наносил удар за ударом, но проворных бестий цвета морской волны, уже совершенно не похожих на него, было слишком много. Они наскакивали и уворачивались, стараясь измотать его. И это им удавалось. Очень скоро рука, сжимавшая дубинку, обессилела, и Эндрюсу пришлось взять оружие в левую. Но и ее хватило ненадолго.

Внезапно он увидел труп.

Он медленно опустил дубинку и замер. Твари отступили на безопасное расстояние и молча смотрели на скорчившееся тело в длинном, испачканном красным платье. Эндрюс не мог понять, почему не заметил его раньше. Почему не споткнулся об него.

Разумеется, женщина была мертва. Никто не останется жив, перенеся такие побои и потеряв столько крови. Ее голова походила на вареную свеклу — присмотревшись, вы заметили бы на ней изорванный, окровавленный чепец. По изувеченному лицу совершенно невозможно было определить возраст убитой. Под ней лежал крошечный человечек — даже после смерти мать защищала ребенка, окоченевшими руками прижимая его к животу.

Увидев младенца, Брайан Эндрюс тотчас услышал плач — тонкий, неестественный писк, который был куда страшнее издевательского смеха тварей в синем. Плач утих, но вскоре зазвучал громче прежнего, царапая измученный мозг Эндрюса, парализуя его волю.

ТЫ — ЛЕГАВЫЙ. ТВОЙ ДОЛГ — СПАСТИ РЕБЕНКА.

Эндрюс оглянулся. Он был один, «отражения» исчезли. Нет, не исчезли. Это уловка. Они затаились, чтобы наброситься сзади, когда он будет вытаскивать ребенка из-под трупа. Они уже убили. Они убьют еще раз. Они просто растягивают удовольствие.

ЛЕГАВЫЙ, ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ОСТАВИТЬ РЕБЕНКА. ТЫ ДОЛЖЕН ЕГО СПАСТИ. ВОЗЬМИ ЕГО.

Оцепенение внезапно исчезло, Эндрюс обнаружил, что способен двигаться. Он зашагал, как кукла на пружинке — качаясь, спотыкаясь, размахивая руками. «Боже, что они со мной делают!»

ИДИ, ЛЕГАВЫЙ, ВОЗЬМИ РЕБЕНКА.

Казалось, времени и пространства больше не существует. Казалось, Эндрюс находится в вакууме, в каверне, отгороженной от Вселенной непроницаемыми стенками. Возможно, он пробудет здесь час. Возможно, день. А может быть, год.

Он наклонился, и его затошнило при мысли, что сейчас придется дотронуться до этого истерзанного трупа. В любой момент его могло вырвать. Но этого не произошло, потому что он не дотронулся. Как ни тянулся, пальцы хватали только воздух. Всякий раз между ними и телом оставалось несколько дюймов.

ИДИ, ЛЕГАВЫЙ, ВОЗЬМИ РЕБЕНКА.

Этот крик звучал рефреном, хриплые, почти нечеловеческие голоса скребли по барабанным перепонкам, как ногти по металлу; в мозгу раскатывалось пронзительное эхо. Эндрюс зажмурился и молил Бога об одном: открыв глаза, оказаться в «панде» и слышать не эти вопли, а знакомый голос, прерываемый радиопомехами: «Что, легавый, спишь на дежурстве?»