— Что, не кипятись? Давай я тебе, не сходя с места, накатаю рапорт, что обошёл все дома до самой Чижовки, и никто этого чечена не видел.
— Надо реально опросить. Правда. Иначе я просто расскажу гэбэшникам, что вот появился подозреваемый, и умою руки. Они ж всё равно тебя заставят крутиться.
— Умоешь руки? Когда дело ведёт КГБ? — Гаврилыч обречённо обвёл глазами свою берлогу с портретом Президента на стене и грамотами в рамочке за безупречную службу. — Не выйдет у тебя. И у меня тоже. Но ты не торопись.
— Что не торопиться? — Лёха восседал на стуле для задержанных. В своей затёртой куртке, как всегда, щетинистый, он смотрелся рецидивистом, выдернутым в опорный для профилактической промывки мозгов.
— Не спеши раскрывать перед ними карты. Я про Лепель наслышан. Вон гэбня у тебя даже бытового мокрушника забрала. А если бы нитка к взрыву привела? Никто бы и не вспомнил, что ты вычислил лепельский след. Спасибо, лейтенант, и свободен. Совсем свободен, на все четыре стороны, пока большие дяди получают ордена.
— Без КГБ там бы никак… — попробовал возразить Лёха, но Гаврилыч даже слушать не стал.
— Значит, гляди сюда, салага. Если этот кавказ на районе бродит, я его вычислю. Но конторе его сдаём, только когда сами отловим, расколем и сунем в клетку, понял?
— Куда ж тебя понесло на старости лет, капитан? Там бандит, убийца четырёх человек, отморозок…
— Скажи ещё — супермен.
— Ну, не знаю. Но на всякий случай…
— Я сейчас расскажу тебе про всякий случай, — Говорков порылся в столе и вытащил старую, ещё чёрно-белую групповую фотку людей в смешной форме девяностых годов. Сам участковый среди них едва угадывался. — Помню, к нам прислали нового инспектора по делам несовершеннолетних. Тогда в ИДН брали вообще левых, по блату — даже девочек после пединститута. А этот — пацан, да ещё тренером по всяким кунг-фу, каратэ подвизался, крутой, как свинячий хвостик.
— Он на этой фотке?
— На этой фотке — я! Тощий, соплёй перешибёшь. А новенький крупнее был. В первый же день, ещё корку и ствол не получил, он попёрся вечером на район. Девяностые были, стрелки-разборки, крышевание. И малолетки туда же: наркоту толкали, баксы меняли, когда официальный обмен валюты был запрещён. Та дурилка зелёная из ИДН влезла в самый гадюшник, у магазина «Счастье».
— Отгрёб?
— По высшему разряду. Стал в стойку Чака Норриса, ножкой махнул, его тут же завалили и начали месить. Я по участку иду, вижу: махач. Повязал их всех: и малолеток, и каратиста, не знал же, что он крутой… В общем, всё, что тебе втирали: соперника нельзя недооценивать, правильно рассчитывать свои силы, короче, — фигня это. Ты — сотрудник милиции. На твоей стороне закон. И ты прав.
— Ох, Гаврилыч… Тебя послушать, так уголовный кодекс за пазухой носить надо, он и от пули сбережёт.
— Голову при любом раскладе терять не надо. Но ты, Лёха, ни дня не работал участковым. Чтоб ты знал, я на своём участке — вся милиция. И следователь, и охрана порядка, и вместо гаишников машины с газонов гоняю… Как шериф на Диком Западе.
— И уголовный розыск, — в тон ему продолжил сыщик. — Твоя любимая песня, что пашешь один за всех на своём участке и благодарности не ждешь. Я наслышан. Ну, так чего же ты медлишь? Магазин на твоей земле. Раскрой теракт.
— Во всяком случае, у меня куда больше шансов установить всю правду.
Выйдя из опорного, Лёха набрал Бекетова. Тот ответил сразу.