— Я не забыл тебя, Хуана, да и как я мог бы тебя забыть? Я приходил сюда каждый день.
— Каждый день? И ты хочешь, чтобы я тебе поверила? Почему же ты ни разу не показался?
— Я думал, что меня сразу выгонят.
Девушка посмотрела на него с удивлением и состраданием.
Пожав плечами, она произнесла:
— Честное слово, ты вполне этого заслуживал бы… И все-таки ты должен был знать, что я-то так никогда бы не поступила.
— Ты, Хуана, да. А твой отец? А другие?
Довод показался ей достаточно весомым, и потому она ответила не сразу.
Хуана вовсе не подвергала сомнению его слова, мало того, не исключено, что она даже несколько раз видела его под лавками или под столами, но из гордости и упрямства не пыталась заговорить с ним.
Желая скрыть свое замешательство, она продолжала ворчливо:
— Ну и вид у тебя! Тебя можно принять за бродягу! И не стыдно тебе являться ко мне на глаза в таких лохмотьях? Разве ты не мог прийти сюда хотя бы не таким грязным?
Карлику стало стыдно, и он опустил голову. На ресницах его дрожали слезы. Упрек задел его за живое; впрочем, если бы не это злополучное происшествие, он, конечно же, никогда не предстал бы перед ней в таком виде.
Она увидела, что причинила Эль Чико боль, унизив его, и сказала, смягчившись, проницательно глядя на него:
— Не ты ли приносил цветы, которые я подчас находила на моем окне?
Карлик покраснел и утвердительно кивнул.
— Зачем ты это делал? — настаивала она, по-прежнему пристально глядя на него.
Он ответил искренне и не раздумывая:
— Я не хотел, чтобы ты считала меня неблагодарным. Мне безразлично, что подумают другие, но ты — другое дело, вот оно как! Я решил, что ты догадаешься и простишь меня.
Секунду она смотрела на него, не отвечая, а потом произнесла с загадочной улыбкой:
— Отлично! Но как же ты сумел добраться до моего окна? Несчастный! Неужели тебе никогда не приходило в голову, что ты мог сорваться и разбиться и что я до конца своих дней корила бы себя за твою смерть?