– А чем же мне тогда клясться, Экклезиаст ты наш доморощенный? Может быть, Афанасиусом?
– Почему именно им? – Нико недоумённо поднял брови.
– Потому что он – бессмертный…
– Вот за это и выпьем.
Мы сблизили бокалы и выпили за «бессмертного» хозяина. Кувшин был литра на полтора, и я удивился его объёму.
– Здесь меньше не подают, – пояснил Нико, – стартовая норма.
– Что значит стартовая?
– Вот сейчас принесут жареные сардинки – тогда узнаешь.
Хозяин сам подошёл к нашему столу и поставил перед нами две большие круглые тарелки с хорошо прожаренной рыбой. Нико что-то сказал ему, и Афанасиус, положив жилистую руку на плечо моего нового друга, широко ухмыльнулся. У него были крепкие, покрытые никотином зубы, рассчитанные минимум лет, эдак, на сто. Мы стали есть сардинки и запивать Рециной, мы пили Рецину и заедали её сардинками. И так до тех пор, пока не кончилось и то, и другое. Но тут же, как по волшебству, появился новый кувшин с вином и новые порции рыб.
– Это какое-то сумасшествие, – восклицал я от непередаваемого восторга, – таких маслинок не подадут и в лучших ресторанах Филадельфии…
– Не маслинок, а сардинок, – поправил меня Нико. Кто ж тебе в Филадельфии прямо из моря на сковороду вывалит живую рыбу? Да ещё из Средиземного моря!
– Ну, это просто отпад, – перешёл я почему-то на жаргон. Ничего подобного я в своей никчёмной жизни не едал. Честное слово!
– Вот здесь я тебе верю. И уважаю за правдивые слова.
– Это насчёт никчёмной жизни? Да?
– Ты меня не понял, – начал было возражать Нико, – это я насчёт…
Но я ринулся в рассуждения:
– А какая, по-твоему, моя жизнь? Кчёмная? Я – моряк! А моряк нынче здесь, завтра там. Я вроде бы есть, и в то же время меня нет…
– А где же ты? – изумился Нико.
– А нигде! Кто знает, что я сейчас здесь, сижу в блаженном для глаз и души месте и пользуюсь всеми благами этого мира? Никто! Кроме нас с тобой и Господа Бога.
– Ну, и возблагодари Всевышнего, что Он привёл тебя сюда и дал возможность почувствовать Его присутствие.