Все были заняты танцем настолько, что не обратили внимания на взволнованного почтмейстера, влетевшего в зал.
— Господа!.. — вопил почтмейстер, но пары со смехом проносились мимо.
Почтмейстер завопил на весь зал, потрясая каким-то письмом. Танец приостановился.
Почтмейстер погрозил капельмейстеру. Оркестр умолк.
— Господа! Чиновник, которого мы приняли за ревизора, не ревизор.
На почтмейстера посмотрели, как на сумасшедшего. Кто-то махнул дирижеру, и танец раздался с еще большей силой, чем прежде. Какую-то секунду опешивший почтмейстер стоял с поднятой рукой, в которой было зажато письмо, и вдруг подпрыгнул, завопил каким-то истошным голосом:
— Господа, у меня письмо!
Все остановилось, вдруг, как по мановению:
— Какое письмо?
Городничий подходил, не спуская с почтмейстера глаз:
— Какое письмо?
Почтмейстер у всех на глазах развернул бумагу.
И по мере того как зритель читает письмо Хлестакова, на бумаге между строчек зарождается движущаяся точка, сначала совсем маленькая, еле приметная, а потом все увеличивающаяся и увеличивающаяся, точка вдруг обернулась лихой тройкой и еще пуще понеслась по белому полю письма между строчек, словно по накатанной дороге. Тройка проносилась мимо слов: «городничий — глуп, как сивый мерин...»
И в первый раз городничий Сквозник-Дмухановский действительно испугался. Его большое тело съежилось. Он даже зажмурил глаза, как бы готовясь получить следующий удар.
Послышался шепот:
— Зарезал... убил... совсем убил...
И когда городничий открыл глаза, пред его взором вместо человеческих лиц вырисовывались какие-то звериные морды. На месте, где стоял Земляника, теперь какая-то фигура в том же фраке, но со свиной головой и в феске. Вместо лица судьи была какая-то страшная песья голова, которая вдруг, раскрыв пасть и обнажив клыки, заговорила человеческим голосом:
— Как же это, в самом деле, мы так оплошали, господа?
Городничий, ударив себя по лбу, вопил: