Убивство и неупокоенные духи

22
18
20
22
24
26
28
30

Успех преисполнил меня радостью и весельем, и я спел ту же песенку еще раз и, насколько было в моих силах, сплясал, охваченный дерзким экстазом; я приставил к бестелесному лицу растопыренную пятерню и показал Нюхачу нос. Какое наслаждение! Мои сигналы определенно пробились к нему, или, во всяком случае, мне так показалось, поскольку он вдруг уронил голову на клавиатуру и зарыдал, как – нет, не как дитя, но как глупец, запутавшийся в сетях собственной глупости. Он выл, захлебываясь соплями.

Но плакал он недолго. Направился в туалет, умылся, надел шляпу и плащ, взял свою мерзкую трость и ушел из редакции «Голоса».

(7)

Куда же направляется Нюхач? От редакции до университетского кампуса мили две, а Нюхач обычно разъезжает на такси. Но он, кажется, решил, что этот путь должен проделать пешком – я чувствую, что для него это нечто вроде покаянного паломничества. Он шагает в стылой осенней ночи, неся ненавистную ему теперь палку. Я замечаю, что время от времени, проходя под уличным фонарем, Ал подозрительно оглядывается. Отчего бы это?

Университет Торонто занимает большую территорию, на которой весьма беспорядочно разбросаны здания составляющих его колледжей и факультетов. Нюхач направляется на восточный конец кампуса, проходит мимо Папского института истории Средних веков и приближается к колледжу Святого Михаила. Но почему? Что ему понадобилось в католической части университета? Он точно не знает, куда идет, и лишь после нескольких проб и ошибок и множества расспросов оказывается у дверей частных апартаментов неустрашимого отца Мартина Бойла, директора колледжа и члена василианского ордена[76].

Нюхач ожидает суровости, сдержанности, приличествующей священнослужителю. Но отец Бойл открывает в тренировочном костюме, энергично растирая лицо и голову полотенцем.

– Входите! Вам повезло, что вы меня застали. Я выходил на вечернюю пробежку. Я без нее не могу, понимаете. Если человек проводит весь день за столом или в аудитории у доски, он должен глотнуть воздуху или умереть. Если бы я не бегал, меня бы через месяц отнесли на кладбище. Так чем могу служить? Мистер Гоинг, верно? О да, я читаю ваши статьи. Я стараюсь следить за кино. И театром. В театр я попадаю не так часто, как хотелось бы, но в кино выскакиваю по возможности. Телевизор терпеть не могу. Сплошной мусор, и все бормочут. Итак, чему обязан вашим визитом?

– Святой отец, я хочу исповедаться.

– А?! Ну что ж, давайте не будем торопиться. Сначала поговорим немножко. Не хотите ли выпить? Боюсь, у меня только ржаной виски. Содовой воды или из-под крана?

Отец Бойл спокоен, хоть и радушен; похоже, ему не впервой иметь дело со странными кающимися. И впрямь, он прославился историей почти двадцатилетней давности, когда три негодяя застрелили четырех полицейских при ограблении банка. Отец Бойл навещал бандитов в тюрьме, обнаружил, что все они католики, и привел их к полному покаянию, прежде чем сопроводить к подножию виселицы – ибо в те времена подобных преступников еще вешали. Его везде восхваляли как друга тех, у кого нет друзей, и я знал, что Нюхача привело сюда утонченное чутье драматурга. Благородное лицо, копна седых волос, густые черные брови – внешность отца Бойла полностью соответствовала представлению театрального критика о великом служителе веры.

Небольшой разговор в понимании отца Бойла занимает не меньше получаса, и за это время он выпивает несколько стаканов виски и безостановочно курит, не переставая слушать. Наконец он подытоживает:

– Мистер Гоинг, мне вас искренне жаль, и я буду за вас молиться. Но я уверен, вы сами понимаете, что я не могу принять ваш рассказ в качестве исповеди. В том смысле, в каком я понимаю это слово. Ваш рассказ – не то, что я могу выслушать как священник от имени Господа и простить от Его имени. Исповедь – особое таинство, явно определенное Церковью и происходящее только внутри Церкви. А вы, вы сами сказали мне, что даже не крещены; хотя при обычных обстоятельствах я бы мог отнестись к этому менее серьезно, это значит, что вы никогда не задумывались особо о вопросах духа и за вас никто о них не подумал. Я не хочу быть буквоедом, но вы должны понимать, что у Церкви есть свои правила, и у Бога тоже. Поэтому, как я уже сказал, я вас выслушал, и мне вас очень жаль, и я буду за вас молиться. Но я не могу предложить вам отпущение грехов от Божьего имени. Это попросту невозможно.

– Тогда что мне делать? Я в отчаянии! Господи, я покончу с собой!

– Но-но, вот только этого не надо. Это означало бы громоздить Пелион на Оссу[77] и грех на грех. А вы сейчас увязли во грехе прочно и глубоко, так что не усугубляйте. Посмотрите на дело серьезно. Самоубийство и так ужасно, но еще оно по большому счету легкомысленный поступок, попытка нарушить великий порядок жизни. Пролезть вне очереди, так сказать. Нет-нет, у вас есть выходы и получше.

– Но какие? Вы меня отвергаете. Я надеялся на понимание и сочувствие.

– Милый, все понимание и сочувствие, какие у меня есть, – ваши, так что забудьте эти глупости насчет того, что вас отвергают. Это газетная психология. Я ищу какой-нибудь способ, чтобы вам помочь… Погодите. В Православной церкви есть метод, мы сами им не пользуемся, но раз вы, насколько я могу судить, не принадлежите ни к какой определенной церкви или конфессии, вдруг он вам да поможет.

– Да?..

– Если вдуматься – возможно, это как раз то, что надо. Драматичный поворот. Должно вам понравиться как любителю театра.

– Я прошу о помощи – со всем смирением, какое у меня есть.

– Хорошо. Тогда вот что. У вас есть враг?