Сплетающие сеть

22
18
20
22
24
26
28
30

Кобыла поначалу пыталась протестовать, – фыркала и взбрыкивала – но затем, удивленная странным поведением хозяина, смирилась со своей участью, и даже по ровным участкам дороги трюхала, понуро опустив голову.

Дома я как был в джинсах, так и рухнул на постель, словно мысли, обуревавшие мою бедную голову всю дорогу, наконец, приобрели вес и свалили меня с ног. Из желаний осталось только одно: выпить чашку чая и завалиться спать. Но чай еще нужно было приготовить, а на это у меня не было ни сил, ни желания.

Я боролся с моральной усталостью и ленью не менее получаса. Но подняла меня с постели не жажда, а мысль, прорезавшая сумрак в голове яркой молнией: а что там творится в тайнике?

Где-то в глубине души, вопреки здравому рассудку, я верил, что Каролина вернется. Так мне подсказывал внутренний голос.

Но в то же время он настойчиво твердил: "Забудь ее, осел! Это ходячий сундук Пандоры, содержащий в себе все мыслимые и немыслимые несчастья. Радуйся, что она смылась. Или хочешь попробовать, как смотрится на твоей шее хомут?".

Ах, если бы кто-нибудь прислушивался к этому самому внутреннему голосу, исполняющего роль вещуна и советчика! Здравый смысл давно почил вечным сном, и люди большей частью совершают поступки, не совместимые с мудростью.

Как оказалось, я не был исключением из правила…

Внутренний голос оказался прав. Когда я сдвинул стенку тайника, меня встретил по-детски наивный, а потому насквозь фальшивый, взгляд Каролины. Она сидела на кушетке и грызла печенье, зачерствевшее до каменной твердости.

– Изверг! – всплеснула она руками полушутя, полусерьезно. – Ты надумал уморить меня голодом!?

Я молча смотрел на нее и лишь огромным усилием воли сдерживал неистовый порыв надавать ей по физиономии. Вот зараза! Она еще и ерничает.

– Ты где была!? – резко спросил я с налету.

– Ой-ой, мы уже ревнуем?

– Не прикидывайся дурочкой! Положение гораздо серьезней, чем тебе кажется.

– Неужели? – Она все еще пребывала в приподнятом настроении (с чего бы?), но в ее глазах уже заплескалась тревога.

– Ты что, где-то приложилась?

– А ты мне наливал!? – окрысилась она ни с того, ни с сего.

– Слушай, киска, наше совместное добровольно-принудительное существование начинает напоминать известный анекдот.

– Я не киска! – Она швырнула печенье на пол; хорошо, что не в меня – это уже прогресс. – Какой анекдот? – помолчав, спросила она будто вскользь; все-таки женское начало возобладало над упрямством, благоприобретенным по причине плохого воспитания.

– Как-нибудь потом. А сейчас изволь отвечать на мой вопрос. Если забыла, о чем я спрашивал, повторюсь: ты где болталась, милочка, ночь напролет? И не вздумай переть буром! Иначе немедленно выставлю тебя за порог.

Она посмотрела на меня пристальным взглядом, не предвещающим ничего хорошего. Но, натолкнувшись на мою закаменевшую физиономию, судорожно сглотнула, – наверное, проглотила целый залп ругательств, вертевшихся на кончике языка, – и сказала внезапно охрипшим голосом: