— И если миссис Лукас глубоко и искренне верила в эффективность этих вещичек, возможно, эту веру разделял и ее сын.
— Может, и разделял, — согласился Джон. — Я видел эти фигурки в его комнате, но не у бабушки или сестры. Почему вы считаете, что это важно?
Долгие секунды Эйблард наблюдал за серой змеевидной лентой дыма, поднимающейся с кончика сигареты, словно она могла преобразоваться в джинна, как пар, вырвавшийся из волшебной лампы.
— Вы слышали, — наконец прервал он паузу, — что использование гадальной доски опасно, поскольку в попытке общения с духами вы можете открыть дверь темным силам?
— Слышал, и часто. Вроде бы на коробках, в каких продаются гадальные доски, даже есть такое предупреждение.
Эйблард сухо улыбнулся.
— Не верю, что государство может зайти так далеко, чтобы выставлять подобное требование. Есть множество способов открыть дверь этой ждущей тьме. И многое из того, что мы творим, не просто открывает дверь, но и делает нас уязвимыми, приводит не только к вселению демона, но и полной утере контроля. Этот Риз как-его-там, о котором вы упомянули…
— Риз Солсетто.
— Он поклонялся деньгам и власти. Это открыло дверь, но вдобавок послужило его полному порабощению. Точно так же слепая вера в материальные вещи — кристаллы, травы, жеоды, порошки — иной раз сходна с использованием гадальной доски. И если вы верите, что обелиск или корень волшебного мира могут вас спасти, если вы настаиваете на приписывании сверхъестественных свойств предметам, которые, разумеется, ими не обладают, тогда вы не просто уязвимы. Вы абсолютно беззащитны.
Разговор о дверях словно открыл одну на небе, во дворе задул ветер, подняв армию опавших листьев, и атаковал ими окно так яростно, что Джон вздрогнул, но Эйблард словно ничего и не заметил. А при втором порыве ветра, уже не таком сильном, когда листья попадали на землю, на траву спланировали первые снежинки этого года. Большущие, как серебряные доллары, и со сложным узором кружевной мантильи.
— Если я, сам того не зная, приглашу его, он может вселиться в меня?
— Это не тот вопрос, который вы в действительности больше всего хотите задать, — пробормотал Эйблард, глядя на падающий снег.
Последовала долгая пауза, которую прервал Джон, чтобы привлечь к себе взгляд бывшего священника:
— Если он вселится в меня, то сможет взять под контроль до такой степени, что сумеет использовать для того… чтобы убить людей, которых я больше всего люблю?
Сквозь дымку сигаретного дыма Эйблард изучал глаза Джона, предоставив для изучения и свои.
— Я не настолько хорошо вас знаю, мистер Кальвино. Я недостаточно вас знаю, чтобы уверенно ответить.
— Десятого декабря, когда, по моему убеждению, над нами нависнет угроза…
— Да?
— Вы проведете с нами эти двадцать четыре часа? В моем доме?
— Восемь лет тому назад меня лишили духовного сана. Не отлучили от церкви, но я более не священник и лишен всех привилегий.