Шепот блуждающих песков

22
18
20
22
24
26
28
30

– Тэсс, – голос вкрадчивый и нежный, – милая. Зачем тебе прадедушкина флейта? На ней уже сто лет никто не играл… Это память и реликвия.

Муженек вмиг стал образцом заботы и внимания. Чего только стоил его взгляд… полный надежды, чувств и обещания… обещания меня прибить.

– Положи ее, пожалуйста, на место.

Я, постукивавшая по ладони этой полой невесомой трубкой (а на вид была ничуть не легче любимого разводного ключа), поняла: права была покойница Августина: с появлением скалки (или чего-то на нее похожего) в женских руках мужчина меняется.

– Я тебя очень прошу! – Гримаса нежности так перекосила лицо супруга, что стали видны все тридцать два зуба.

Я решила положить на всякий случай эту штуковину обратно. А то вдруг сиятельного разорвет от наплыва прекрасных чувств? И ретировалась на кухню. Стейк так стейк.

Вернувшись в кабинет с подносом, я застала муженька, «перебивавшего» голод табачным дымом: он сидел, курил свою любимую трубку и перебирал бумаги. Призрак, к слову, от него не отставал, стоя за плечом и тоже усердно изучая содержимое разложенной на столе писанины.

– Кхм, – привлекла я всеобщее внимание.

Сиятельный сразу оживился, отложил трубку и, потирая руки, воззрился на поднос.

Я поставила еду на чайный столик, что расположился рядом с маленьким диванчиком.

Сочная говяжья отбивная, томленная с травами фасоль, даже молозиво, запеченное в горшочке. И черный чай с лимоном. Отдельно на тарелочке – нарезанный хлеб и пирожки. Кухарка хотела вручить мне еще и наваристого супа, узнав, зачем я пожаловала на кухню, но пришлось отказываться, памятуя о том, как отозвался о бульоне Хантер.

Все принесенное сиятельный смел в мгновение ока, не оставив даже крошки. И куда в него влезло-то?

– Может, еще принести? – решила я уточнить.

– Нет, спасибо. – Хантер, сытый и благодушный, разительно отличался от того, что требовал положить загадочную флейту на место. Все же мужчина и голодный желудок – плохое сочетание, а в некоторых случаях – даже опасное для жизни жены. – Просто посиди со мной рядом немного. Мне так лучше думается.

Я присела на краешек диванчика. Хантер же, доставший из кармана какой-то рисунок, начал внимательно его разглядывать. Я тоже покосилась на изображение. На нем нити плетения перемежались с обычными, создавая странный узор, словно пояс в миниатюре. Рассматривать его мне быстро надоело, и я переключилась на свои мысли, воспоминания. Дух же, занявший место сиятельного за столом, хмурил брови и тер подбородок, всматриваясь в листы.

Сначала я почувствовала, что на меня оперлись. Потом – что и вовсе будто бы облокотились. Я решила напомнить, что Хантер заикался лишь о моральной помощи в думательном процессе, но никак не о функции подпорки. Я повернула голову, чтобы сказать ему об этом, и увидела, что муженек… банально уснул.

Он посапывал, прикорнув у меня на плече, все так же не выпуская рисунок из пальцев. Разгладившиеся мелкие морщинки вокруг глаз, безмятежное выражение лица делали его едва ли не мальчишкой. Уставшим, повидавшим жизнь мальчишкой, которому нужно разгадать замыслы революционеров, успеть сыграть на опережение.

Я воспринимала Хантера как какую-то совершенную машину, способную просчитать всё на десяток ходов вперед, среагировать, когда я еще и не поняла, что грозит опасность, спину, за которой безопасно. И не задумывалась, что он – обычный человек. Ну хорошо, пусть не человек, сиятельный. Со своими слабостями, маленькими недостатками, тараканами в голове. А сейчас, спящий, он казался мне не таинственно-загадочным лордом, а понятным, простым и… родным.

Последнего-то я и испугалась. Нельзя привязываться к нему. Тем тяжелее будет убежать, стать свободной, осуществить свои мечты. Особенно ту, с домиком в тихом провинциальном городке, мужем-булочником и детьми.

– Уснул? – подняв голову от бумаг, шепотом спросил Микаэль.