В любви и боли. Противостояние. Том второй

22
18
20
22
24
26
28
30

В какой-то момент я даже забылась, стоило сплошной глухой черноте погрузить мое зрение и даже разум в полное ничто… но это длилось всего несколько мгновений, пока мое тело не стало реагировать более обостренной реакцией на окружающие движения и тебя. На твои пальцы, завязывающие на моем затылке тесемки повязки, на фактурное тепло твоей плотной тени, на силу твоей ментальной сущности, заполнившей сократившееся окружающееся пространство до пределов твоей близости и всего, что ты делал со мной.

Даже сами прикосновения к моей замерзшей коже воспринимались не иначе, как горячими разрядами живого тока или скольжения раскаленного лезвия по сенсорным точкам раскрытых на изнанку свежих ран. И я реально не понимала, чего больше всего хочу в эти застывшие секунды нескончаемой вечности, окончательно утонуть в бездонной глубине твоего реального мрака или позволить тебе самому погрузить меня и телом и сознанием в эпицентр нашей ожившей и поглощающей за считанные мгновения все мертвое и живое на своем пути кровавой Вселенной.

— Подожди еще несколько минут… и старайся не шевелиться… как и не тереться о ноги своей пизд**кой… Я все вижу, Эллис…

Опять обхват ладоней в кожаных перчатках по моей шее, ласкающим давлением пальцев по скулам и щекам приподнимая выше мне голову и лицо, чтобы прижаться сухими теплыми губами к моему холодному лбу. И кажется теперь я почувствовала, как из моего глаза скатилась сочная слеза, задержавшись у линии соприкосновения повязки с моей кожей. Но все, что я ясно осознавала в эти безумные микромгновения, то что… не хотела, чтобы ты сейчас уходил и уж тем более отпускал, лишал меня своего тепла и близости.

— Будь умничкой… я рядом…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Будешь рядом?.. Тогда почему отходишь, бросаешь меня одну, лишаешь своего тепла и осязания? И почему я так боюсь остаться без твоей близости и прикосновений хотя бы на несколько секунд? Когда ты успел прошить мне под кожу и в сердце еще несколько своих тугих стежков, вынуждая цепень, холодеть изнутри под их стягивающимися нитями, слушая надрывные удары сердечной мышцы, подобно набату приближения самой необратимой катастрофы всей своей жизни?

Просидеть в этой унизительной позе со связанными за спиной твоим ремнем руками, удерживая ровную осанку с высоко приподнятой головой еще не известно, сколько гребаного времени? У меня действительно не было в эти минуты никакого выбора? Только сидеть и безмолвно ждать, практически не напрягая слуха, потому что все мое тело само превратилось в один гиперчувствительный слуховой нерв. Казалось, если бы я сейчас оглохла, то все равно бы продолжала слышать — всей поверхностью воспаленной кожи, холодеющими легкими и немеющим сердцем. Абсолютно все. Вибрацию твоих шагов, твоих беззвучных движений, спокойного равномерного дыхания с более раздражающими звуками инородных предметов, царапающих сознание и сенсорные клетки эпидермиса отвратительным скрежетом, скрипом, стуком или щелчком.

И неужели это единственное, что я могла теперь делать, не допуская в свою голову ни одной вероятной мысли, что все это было можно как-то переиграть? Как? Потерять сознание, устроить истерику, упасть на пол с криками о помощи и биться о паркет, пока ты меня не развяжешь и не вытолкаешь такую неуравновешенную истеричку за двери своей квартиры? Серьезно? Ты бы сделал именно это или все равно нашел способ меня успокоить и привязать иным, более действенным способом? Да и кто сказал, что этот оказался не достаточно надежным? Ведь я сидела и не дергалась, смирно, тихо, совершенно ни о чем не думая, поскольку это было нереально — думать в подобном состоянии. Как будто ты прекрасно знал, что со мной будет происходить, когда ты проделаешь со мной то или иное действие. Или это было в порядке вещей, ведь только ты обладал способностью меня программировать и воздействовать на мое сознание и тело одним лишь своим присутствием.

Наверное, часть моего разума с сущностью Эллис Льюис каким-то образом отключились, уступив место оголенным чувствам и обнаженному телу, но это не значило, что я не осознавала и не понимала то, что происходило и должно было произойти. Тем более ты сам и ни за что не допустил бы иного течения событий. Тебе надо было, чтобы я ощущала и воспринимала происходящее на том уровне и в том состоянии, которые ты прописывал по моему тонущему рассудку и воспаленной коже собственными руками. Ведь у тебя было столько времени, чтобы подготовиться к этому основательно, просчитать каждый шаг, взвесить и вымереть каждое слово, паузу, взгляд, прикосновение и даже ритм сердца. И это на самом деле не было игрой, таким невозможно играться, только жить, только болеть и только инфицировать этим безумием всех своих жертв — заражать до самого костного мозга тело и сущность Эллис Льюис.

Мой личный палач, Черный Хирург, Черный Мастер и Таксидермист… мой персональный Черно-Красный Ад и кровавый Эдем… моя огненная Вселенная… моя невыносимая и самая любимая боль, вечная агония и сладкая белая смерть. Ты жил в моих венах все эти годы, а я даже не догадывалась, что творил твой вирус с моими клетками и ДНК, пока ты не запустил последнюю стадию летального заражения своим появлением. И как бы мысленно я не сопротивлялась этому активировавшемуся сумасшествию, мое тело излечить было уже просто не чем. Оно хотело и тянулось к своему единственному Хозяину, к источнику своих порочных желаний, к ядовитому кислороду моей новой черной жизни. И мне только и оставалось, как задыхаться вместе с его ощущениями и обострившимися чувствами, сходить с ума от пульсирующих накатов непрекращающегося вожделения, рваться со скулящим отчаяньем за тобой, под мощными ударами непримиримого сердца и надрывными толчками неутихающего возбуждения…

Бл**ь… Я хотела тебя до истерики, до настоящего психического срыва, не смотря на вымораживающий страх с непреодолимым соблазном скончаться на месте или сбежать отсюда каким-то немыслимым образом. И я уже реально была готова на все, даже на настоящую операцию на открытом сердце без анестезии.

Но в том-то и дело… здесь все решал только ты один. А это значило, что я попросту становилась зависима лишь от твоих желаний, от твоих решений и принятого тобою за меня ТВОЕГО выбора.

…И я до сих пор не понимала, как такое возможно — дрожать, панически дергаться при любом неожиданном и даже незначительном звуке, едва при этом не всхлипывать, цепенея то ли от страха, то ли вообще не известно от какого кроющего предчувствия, и тут же замирать, зависать сознанием и телом под острыми накатами ледяных волн самого сладчайшего и смертельного озноба, расписывающего по коже и воспаленным рецепторам, неповторимыми узорами возбуждающего ужаса. Да, умирать от ожившего жуткого кошмара из моих самых безумных диких снов и нестерпимого порочного исступления. Медленно тонуть и задыхаться в этих вязких каплях, смешавшихся одной цельной липкой массой твоей окутывающей тьмы и моей ненасытной истомы. Осязать усилившейся во сто крат чувствительностью своего оголенного тела, как они скользят, окутывают меня, стекают по складкам моей возбужденной киски и налитому кровью клитору пульсацией каждого мгновения, с каждым проделанным тобою движением и шагом… за моей спиной в нескольких десятках футов от меня. Ты опять вернулся в смежную комнату на несколько невыносимо долгих секунд, и меня снова придавило приступом физической парализации по всем перекрученным от перенапряжения мышцам, когда по паркету заскрипели ролики очередного передвигаемого тобою предмета. И судя по звуку и самому скольжению мебельных колесиков о деревянную плитку пола это было что-то весьма тяжелое и куда весомое, чем в первый раз. Казалось, я прочувствовала его возможный объем всеми порами моих растертых рецепторов, поверхностью всего моего эпидермиса, но едва ли могла представить и вообразить, что это вообще было. И мне абсолютно не хотелось узнавать, что это такое, не смотря на то, что я продолжала сидеть на прежнем месте в прежней позе буквально примороженной к нескольким точкам на паркете несколькими точками своих сомлевших ног.

И ты перестал катить этот предмет, остановив его за моей спиной… и я перестала дышать (но не слышать бешеных скачков моего обезумевшего сердца о грудную клетку) совершенно этого не осознавая, как и не имея возможности определить, где именно ты остановился, в скольких футах от меня — в десяти или всего в одном шаге.

Меня выбило и рубануло по всем нервам всеми сорвавшимися клинками одновременно всего лишь одним последовавшим звуком. Боже, как я не закричала и не рухнула на пол, хотя земля подо мной ощутимо качнулась, как и все окружающее пространство сплошной черной тьмы. Неожиданный звучный щелчок с ударом о плитку чего-то плотного и тяжелого. Он резанул меня реальной осязаемой вспышкой по всему столбу позвоночника, процарапав ментоловой дрожью до самой макушки и резко натянув обмороженную кожу микроиглами проступивших мурашек.

Fuck. Еще один почти такой же, но с чуть измененной тональностью, разворотом и силой. Меня продолжало трясти нарастающей дрожью и разливающейся по суставам дикой слабостью, пока до меня наконец-то не дошло, что это были… обычные ножки-фиксаторы на очень тугих раскладных петлях. И ты всего-навсего закреплял ими к полу, тот самый предмет, который выкатил из смежной комнаты.

Боже, как я еще окончательно не тронулась умом и не свалилась без сознания, особенно, когда эти щелчки и удары вдруг прекратились, и я услышала приближающийся стук подошв твоих фирменных туфель о паркет за несколько мгновений от моего окончательного срыва в эту бездну. И сильней всего, я дернулась именно от твоего прикосновения, от накрывшей меня твоей тени, от скользнувшей по моей воспаленной коже вязкой патоки твоей уплотнившейся тьмы через твои пальцы.

— Тише, моя девочка. Ничего плохого не случилось… я рядом… это всего лишь я… — как будто ты не знал, что со мной происходит, и что как раз этого ты и добивался. Довести меня до подобного состояния. Чтобы наслаждаться и сытиться моей панической лихорадкой, немощными жалобными всхлипами и бессмысленными попытками вывернуться и отпрянуть от тебя. Меня хватило всего на несколько секунд, мои страхи и подкожная паника деформировались под твоими пальцами в абсолютно иную, угодную ТЕБЕ форму. Тебе ничего не стоило перенастроить меня на желаемую волну одним лишь бархатным громким шепотом, движениями твоих рук и твоей оплетающей тени.

Господи, ты действительно опустился за моей спиной на колено, чтобы тебе было удобней расстегивать ремень на моих запястьях. Но я все равно почти не чувствовала, что ты делал из-за сомлевших мышц и суставов на обоих изгибах своих локтей, в отличие от твоего дыхания и твоей усилившейся в тысячи раз близости. Мне хотелось разрыдаться во весь голос только от того, что ты наконец-то меня развязывал и… прижимался щекой к моему затылку, приняв вес всего моего резко обмякшего тела на себя.