Какой простор! Книга вторая: Бытие

22
18
20
22
24
26
28
30

Столько денег и в самом деле не нашлось, и студент в придачу предложил кусок дурно пахнущего стирального мыла. Кузинча согласился и отдал лампу.

Через час съехавшиеся на базар крестьяне раскупили все лампы. Освободившись от товара, мальчики по льду отправились через реку к Благовещенскому собору, напротив которого стояло неуютное, похожее на тюрьму, серое здание биржи труда.

Робко вошли они в длинный полутемный коридор, забитый шумной толпой, едва различимой в махорочном дыму. Кругом разноголосица, ругань, детский плач. На скамьях и даже на полу в углах, наполняя помещение густым храпом, спали крестьяне в домотканых коричневых свитках; все они приехали из сел искать работу. Были здесь и беспризорники в лохмотьях, и мастеровой люд с поперечными пилами, фуганками и топорами, запрятанными в мешки. Под лестницей табором расположилась многочисленная цыганская семья; чернобородый цыган в плисовой малиновой жилетке сидел в центре, по-татарски скрестив ноги в рваных чеботах, а вокруг него ползали по грязному полу босые, полуголые цыганята.

На замусоренных подсолнуховой шелухой железных ступеньках трое нагловатых парней, окруженных любопытными, резались в очко. Банкомет с худым расцарапанным лицом, в разорванной до пупа рубахе, сквозь которую виднелась вытатуированная на теле русалка, рассказывал, как он на проспекте снял шубу с буржуя.

— Я вежливо прошу: «Раздевайте, папаша, ваш кафтан», а он поднимает руки и сдается мне в полон.

Слушатели одобрительно хихикали. Двое мужиков в аккуратных лаптях, словно лешие обросшие бородами, с завистью смотрели на банкомета. Такой нигде не пропадет, а они не то что работы, корки хлеба за день добыть не могут.

— Сцапали меня с этой шубой на толкучке и за нее пятый привод мне в уголовном розыске отметили, — небрежно, сквозь зубы, цедил слова банкомет, ловко тасуя замусоленные карты.

— Сбрось-ка мне, пахан, двойку тузов втемную, — попросил банкомета рыжеватый парень, явно рисующийся перед зрителями, ему вряд ли исполнилось семнадцать лет.

Мальчики с интересом потоптались возле картежников, словно погрелись у костра.

На лестницу поднялся юноша в чистенькой одежонке. На его бледном лице горели темные семитские глаза. Ни к кому не обращаясь, юноша спросил:

— Скажите, где тут помещается секция подростков?

Рыжеволосый, у которого на руках оказался перебор, театрально швырнул карты под ноги банкомету и встал перед юношей.

— А, новенький! Ну-ка скажи: муха.

— Зачем?

— Говори, дурак, я не стану бить.

Еврейский юноша печально оглянулся, словно прося защиты, и спросил тихо:

— За что меня бить?

— А вот за что. — И хулиган сбил юношу с ног зверским оттренированным ударом с потягом, когда удар скользит по всему лицу и бьет не только рука, а все тело, всей тяжестью.

— Дай ему, бей его, пусть знает наших! — закричали подростки со всех сторон.

Неожиданно перед хулиганами вырос Ваня, бледные губы его были сжаты, ноздри раздулись.