Кисейная барышня

22
18
20
22
24
26
28
30

Я готова была зааплодировать, настолько ладным получилось объяснение. Даже если это ее вороватая Лулу стащила записку из моего номера, доказать я не смогу ничего. А князь-то… Эх…

Но если бы Натали действительно собралась кляузничать про меня батюшке, ее эпистола уже путешествовала бы в почтовом мешке. Спокойно, Серафима, к тебе пришли торговаться. А значит, сейчас самое время сбивать цену, ну и заодно спесь с некоторых кротких голубиц.

— И все-то ты, Наташенька, успеваешь, и почту по обеду получить, и в номере приятного холостого мужчины осмотреться.

— Какая невероятная чушь!

— Твое сегодняшнее амбре, дорогая, не спутаешь ни с чем. — Я картинно сморщила нос. — Тяжелый аромат на мускусной основе. Довольно смелое решение для барышни. Такими духами не пользуется в нашем отеле больше никто. И, представь, именно мускусный запах донесся до меня из номера Ивана Ивановича, когда я проходила мимо.

— Мимо?

— Ну разумеется, мимо. — Елейный тон оскорбленной подозрением добродетели, монашки у нас в пансионе эдакими отповедями славились. — Я же не могла войти в нумер неженатого мужчины даже с ротой специально обученных нянек! Это же форменный скандал, дорогая. А еще через приоткрытую дверь я заметила, что господин Зорин не оставил в своем апартаменте ни одной личной вещи. Ну знаешь, из тех, которые какая-нибудь экзальтированная дама могла бы похитить с целью использования для любовных приворотов.

— Никогда о таком не слышала.

— Можешь спросить у баронета Штоса или господина Кружкина, они, кажется, оба от тебя без ума и охотно опишут симптомы по личному, так сказать, опыту.

Это был козырь, я приберегала его для вот такого вот крайнего случая.

Натали тряхнула головой, став похожей на норовистую лошадку. Я добила:

— Чуть не забыла, дорогая, ключ от номера Иван Иванович обнаружил лежащим на пороге, так, будто некто, обыскав номер, оставил ключ в надежде, что хозяин решит, что сам его там обронил. Правда, презабавно?

И я уставилась в ее искаженное от избытка чувств лицо. Теперь точно роток на замок, ни одного лишнего словечка. Вообще не шевелись, Серафима, дыши ровно, размеренно, гляди чуть выше переносья, над бровями, будто из револьвера целишься. Да губы кусать перестань, расслабь их. Что Наташке надобно, ты и без того знаешь, и есть у тебя эта безделица, и не нужна она тебе нисколько. Платок господина Зорина с капелькой его чародейской крови. Кузинина Лулу из него такой приворотище изваяет, любо-дорого. А тебе-то он без надобности, теперь, после позорного поцелуя, тем паче.

Брови Натальи Наумовны мельтешили парой золотистых гусениц, пауза довлела, становилась гулкой и физически неприятной. Сейчас кроткая голубица сознается и повинится, а я, для виду поломавшись, предложу ей обмен: платок на похабную эпистолу.

Я чуть сдвинула взгляд. По искривленному в гримасе личику струились слезы, Натали хватала ртом воздух, будто вытащенная из садка рыбешка.

— Так вот какого ты обо мне мнения, Серафима, — наконец выдавила кузина, вид у нее был столь беззащитно-покорный, что заставил меня устыдиться. — Неужели ты… я…

Она резко встала, дернув шнурочки изящного лилового ридикюля, извлекла из него мудрено сложенную бумажку:

— Изволь. — Бумажка спланировала на стол, раскрывая лепестки бумажной розы. — Но знай, что я считаю твой романтический интерес к князю Кошкину опасным и глупым. Я знаю, мое мнение, бедной родственницы и старой девы, ты в расчет не примешь, но поверь, я предупреждаю тебя из самых лучших, самых чистых побуждений.

— Прости. — Я тоже поднялась. — Натали, голубушка, никогда я не считала тебя ни бедной, ни старой…

— Ах, не утешай. — Из ридикюльчика появился носовой платок, которым кузина утерла слезы. — Оба эти эпитета к тебе никакого касательства не имеют, посему… Я напишу Карпу Силычу уже из дома, испрошу дозволения удалиться в монастырь. Прощай, сестрица, надеюсь, общество госпожи Шароклякиной станет для тебя…