Молния Господня

22
18
20
22
24
26
28
30

  - А кстати, - словно вспомнив нечто забавное, обратился Вианданте к патеру, - ведь синьор Квирино хорошо знаком с донной Мирелли, не так ли?

  - Архивариус? Да, он помог ей бежать во время бунта черни и если бы не клика Траппано, вся семья её могла бы спастись, - священник тяжело вздохнул. - Но Траппано и Линаро не открыли ворота, когда старик Элизеи и четверо Мирелли пытались найти спасение в замке. Они вынуждены были бежать в лес, там их и настигли. Но это старая история...

  Джеронимо внимательно взглянул на отца Энеконе, ещё раз кивнул священнику на прощание, пожелав всех благ.

  Вернувшись, растянулся на тахте. Долго молчал, чуть насмешливо улыбаясь. Сказанного отцом Теобальдо вполне хватило для осмысления одного позабавившего его факта. Он - инквизитор Тридентиума - ловит помешанных на дурманящих снадобьях обезумевших и похотливых идиоток, мерзейших содомитов, еретиков, двоеженцев, распутных капуцинов, магнатов с дьяволовыми клеймами... Он неподвластен никому, кроме князя-епископа, орденского капитула и папы. Он - сила страшная и неумолимая. И вот этой необоримой силой мягко, словно кошка, играющая с клубком шерсти, управилась единственная в этом городишке настоящая Чародейка, Ведунья, Ведьма - умная и страшная в своём запредельном уме, его руками безжалостно сведя счёты с враждебной ей кликой, погубившей её близких. Это она, неустанно следя за ненавистным Траппано, прознала о распутном обществе и донесла тогда в Трибунал. Вианданте восхищённо ухмыльнулся. Хитрая бестия. Счастье, что такая одна, и чиста настолько, чтобы понимать Истину. Если бы все эти бесноватые фурии обладали такими же мозгами - при их-то порочности - страшно подумать, что стало бы с городом... Но постепенно мысли Вианданте вернулись в иное русло - к рассказу падре Энеконе.

  Он поразмыслил над ситуацией и наконец заговорил.

  - Не знаю, поймешь ли ты меня, Элиа. В годы моего ученичества инквизитор из Неаполя, мессир Аугусто Цангино, человек умнейший, читая лекции нам в Болонье, признавался, что никогда не видел ничего страшнее ведьм, и говорил, что боится их. Тогда я его не понял - он плечом, помню, на седьмом десятке двери вышибал. Но теперь я поумнел и понимаю учителя. Я хочу быть осмотрителен. Даже если ты бросишь мне в лицо обвинение в трусости...

  - Не брошу, - пробормотал Элиа, дожевывая у стола кусок сыра. - Я сам их боюсь. И Гоццано тоже боялся. Говорил, что безумие неуправляемо, а похотливое безумие неуправляемо вдвойне. Пред лицом безумия смелость сама становится безумием. Кроме того, знаешь, - Элиа поморщился, - как ни крути, но ведь если донна Мирелли права, и та же Лаура не могла получить своего и от десятка... что это, если не безумие?

  Воспоминания все ещё докучали ему. Джеронимо развёл руками.

  - Когда я передавал тебе слова донны Альбины, я думал, что они вернут тебе душевный покой. Напомню, что донна Мирелли особо отметила, что она, озлившись на твоё пренебрежение, просто пустилась во все тяжкие...

  Элиа содрогнулся. Потом тихо прошептал, глядя в тёмный угол потемневшими глазами:

  - Если так, то даже уцелей эта ведьма от зубов волчат, блуд всё равно привёл бы её в зубы дьявола...

  Вианданте странными глазами посмотрел на друга.

  - Ты, что же, считаешь, что она была ведьмой?

  Элиа отмахнулся.

  - Не будем уточнять. Да и вообще... а может ли женщина... не быть ведьмой?

  Джеронимо поднялся и, подойдя к столу, порезал оставшийся больцанский сыр на кусочки, наполнил стакан вином.

  - Это сложный вопрос, дорогой Элиа, как говорят по ту сторону Альп, eine ewige Frage, - задумчиво проговорил Вианданте, - однако один из наших преподавателей в Болонье, инквизитор Доменико Амальдини, муж мудрейший, святости великой, помню, всесторонне разбирал его. Но, ты знаешь, сам он отвечал на него всё-таки положительно, проводя различие в сфере модальности. Потенциально, да, все женщины - ведьмы в чистом виде, так сказать - per se, но не каждая реализует этот потенциал: кто - по лени, кто - не имея нужды, кто - по крайней степени глупости. Ну, и есть, видимо, одна из сотни, которая отвратится от колдовства по соображениям... высшей добродетели. Впрочем, по-моему, Амальдини говорил, что одна из тысячи? - Вианданте закатил глаза в потолок.

  - Конечно, из тысячи, - уверенно проронил Элиа. - В любом случае, я тоже поумнел. Но, Бог мой... у меня есть дочь... Ещё несколько поколений такого распутства и дьявольщины - и мир погибнет.

  - Нет, Бог не допустит такого. Я уверен, достаточно одного поколения, чтобы вылечить блудные болезни - и врачевание посылается человечеству. Французская болезнь уже сегодня страшит блудников до дрожи, всеобщая дороговизна разоряет сотни семей, разразись ещё война, али приди чума - все моментально встряхнутся да опомнятся. Распутство - грех роскоши, праздности да дурного родительского примера. Дочь добродетельной матери редко, но всё же может стать блудницей. Но дочь блудницы как может не стать потаскухой? Но достаточно вырастить одно поколение в условиях аскезы - и люди поумнеют. И следующее поколение воспитают в послушании заповедям Божьим. А когда смирят себя перед Богом, с новой силой уверуют - и ведьмовство, и блуд пойдут на спад. Ну, и нам дремать не надо, разумеется.

  - Твоими бы устами... Но что будем делать с этими? О, Боже! Баранина стынет!