Среди всего предложенного Виталька выбрал «J & B» в бутылке и напомнил:
— Я хотел, чтобы ужин принес Зинкевич, а появился какой-то фраер. Где Зина?
Зинкевича оторвали от клиентов и велели подниматься наверх. После таинственного исчезновения Локомотива, который не заглядывал в свои рестораны уже трое суток, появление Кускова персонал расценил как нормальное. Работники заведений не знали, что происходило в головах этих товарищей. Их мысли — загадки, их души — потемки. Раз Локомотива нет, значит, так оно и надо. Явился Кусков, нужно понимать, что и тут все продумано. Бобыкин звонил Яше уже четырежды в течение трех дней, но всякий раз натыкался на тишину, точнее сказать, на длинные гудки.
— Зина, скажи мне, пожалуйста, как следак Пермяков оказался на киче?
Зинкевич моргал и молчал. Именно он вогнал Рожина в долги перед Локомотивом. Штука это уже знал и сейчас требовал отчета о проделанной работе.
— Что ты ставнями хлопаешь, как будто тебе кукурузу в зад вставили? Бобыкин, у тебя в штате глухой официант. Может, он еще и слепой? — Штука подхватил со стола папку с документацией и метнул ее в голову Зинкевичу.
Однако тот присел еще тогда, когда Виталька замахнулся. Папка врезалась в кубок победителя чемпионата по гольфу, на котором красовалась фигурка с клюшкой, и рухнула на паркет.
— Зина, я пришел сюда не для того, чтобы смотреть на твою загадочную рожу, — заметил Виталька, подумал о чем-то, налил себе из зеленой бутылки, выпил и вытер губы. — Не затем!.. А потому я даю тебе две минуты. Ты должен обдумать ответ, потому что никакой другой мне не нужен, и рассказать, как следак, сделавший все, чтобы меня выпустили на волю, оказался на моем месте. Мне наплевать на него. Чем больше их туда попадет, тем лучше. Однако именно из-за этого парня у меня может возникнуть недопонимание с мусорами. А я и без того в городе болтаюсь как роза в проруби. За свободу я готов умереть. Раз так, то ты должен понимать, Зина, что убить кого-то за нее мне вообще как два пальца об асфальт.
— Виталя! — глядя, как Штука вливает в себя очередную порцию, промолвил Зинкевич. — Я исполнитель. Что я могу сказать? Мне Яша велел: «Опусти Рожина на бабки в подвале и приведи ко мне». Я так и сделал. Точнее, не я привел, а люди Рожину подсказали, куда за бабками идти. Понятно, я их подготовил.
Подвал ресторана «Третья пирамида» славился в криминальных кругах тем, что в нем было обустроено уютное казино для проверенных людей. Иногда в него заводили персон, которых следовало вогнать в долги. Занимался этим Зинкевич, ныне официант, в прошлом крупье.
— Пошел вон отсюда, — заявил Бобыкину Кусков. — А теперь подробнее, Зина. Ты знаешь, почему я сразу твою фамилию Бобыкину назвал? Потому что в Екатеринбурге есть всего один ублюдок, которому все равно, кого на бабки опускать. Дали зеленых — знакомого раскрутил, получил побольше — друга, сунули очень много — мать родную в долги вогнал. При этом тебе даже не приходит в голову, что, выполняя просьбу Локомотива, ты подверг мою свободу, за которую я готов умереть, гигантской опасности. Ты знаешь, что такое полицейская месть?
Зинкевич помялся, переступая с ноги на ногу, и слегка побледнел. Били его не раз, но все эти случаи были ерундой по сравнению с тем, что ему грозило сейчас.
— Виталя, Локомотив испугался, что следак выпустит тебя, и попросил меня найти человека, который смог бы организовать дело так, словно Пермяков сделал это не по закону, а получив взятку. В этом случае следака отстранили бы от дела, и организатором подобного выкупа оказался бы ты. Но уговаривать не пришлось! Он как услышал про дом в Сочи — глаза заблестели! Сначала планировалось передать ему документы на сочинский дом на встрече в городе, но время поджимало, тебя выпустили гораздо быстрее, чем ожидалось, и машина уже была запущена. Рожин отнес заявление в УБОП, и давать задний ход было поздно. Оставалась надежда на то, что новый следак соберет компромат и усадит тебя обратно. Поэтому документы Рожин был вынужден передать прямо в кабинете. Он сказал копам, что это требование следователя Пермякова.
— А Рожина-то за что притопили?
— Он Яшке тридцать тонн долларов за работу предъявил. Сказал, что она стоит на столько вот дороже долга. Сержанты из вневедомственной охраны его и прикончили.
— Яшка приказал?
— Он.
— После всего сказанного у тебя есть какая-то надежда на то, что ты увидишь, как над Исетью, играя сонными бликами, поднимается солнце?
Зинкевич побледнел.
— Виталя, я сам был должен Локомотиву двадцать тысяч долларов.