Оппенгеймер. Триумф и трагедия Американского Прометея

22
18
20
22
24
26
28
30

Льюиса Стросса, однако, раздражала медлительность, с которой Оппенгеймер принимал решение. Стросс, самостоятельно добившийся богатства миллионер, несмотря на университетское образование, начинал коммивояжером и продавцом обуви. В 1917 году в возрасте всего двадцати одного года он получил работу помощника у Герберта Гувера, инженера и начинающего политика с репутацией «прогрессивного» республиканца в духе Тедди Рузвельта. В это время Гувер руководил программой продовольственной помощи Вудро Вильсона для беженцев в объятой войной Европе. Работая бок о бок с другими протеже Гувера, например Харви Банди, молодым умным элитным адвокатом из Бостона, Стросс воспользовался должностью заведующего программой как плацдармом для проникновения на Уолл-стрит. После войны Гувер помог Строссу получить вожделенную должность в нью-йоркском инвестиционном банке «Кун, Леб и Ко». Работящий и угодливый, Стросс вскоре женился на Элис Ханауэр, дочери одного из товарищей Куна и Леба. К 1929 году он и сам приобрел статус полного товарища, делая больше миллиона долларов в год. Крах 1929 года Стросс пережил без особых потрясений. В 1930-е годы он стал злостным противником «Нового курса», что не помешало ему убедить администрацию Рузвельта взять его на работу в главное управление вооружений Министерства ВМС за девять месяцев до Перл-Харбора. Позже он служил помощником по особым поручениям у министра ВМС Джеймса Форрестола, закончив войну в почетном звании контр-адмирала. В 1945 году Стросс воспользовался связями на Уолл-стрит и в Вашингтоне, чтобы выкроить для себя в послевоенном истеблишменте еще одну влиятельную должность. Следующие двадцать лет такое влияние будет пагубно сказываться на жизни Оппенгеймера.

ФБР перехватило первый отзыв Оппенгеймера о Строссе: «Что касается Стросса, я его немного знаю. <…> Не очень культурен, но он не будет мешать». Лилиенталь в разговоре с Оппи сказал, что Стросс «активно мыслящий человек, определенно консерватор, очевидно, не так уж плох». И тот и другой недооценили Стросса. Нового председателя КАЭ отличали патологическая амбициозность, крепкая хватка и невероятная вспыльчивость, сочетание, делавшее его крайне опасным соперником в бюрократических войнах. Один из коллег по КАЭ так описывал его: «Если вы не согласились с Льюисом один раз, он посчитает вас дураком. Но если вы продолжаете не соглашаться, он быстро запишет вас в предатели». Журнал «Форчун» нарисовал его портрет как человека с «совиным лицом», оппоненты считали его «обидчивым, интеллектуально высокомерным и безжалостным в схватках». Стросс несколько лет оставался главным раввином манхэттенского храма Эману-Эль, той самой синагоги, из которой Феликс Адлер ушел в 1876 году, чтобы основать Общество этической культуры. Стросс гордился и своим еврейским наследием, и происхождением из южных штатов, он настаивал, чтобы его фамилию произносили на южный манер – Стровз. Ханжа до мозга костей, Стросс фиксировал каждую обиду, тщательно внося ее в бесконечный список под одной и той же рубрикой – «приложение к делу». Он, как писали братья Олсоп, был человеком «с отчаянной потребностью в демонстрации другим своей важности».

Китти приветствовала решение мужа о переезде на восток. ФБР подслушало, как она сказала какому-то торговцу, что семья «уезжает ненадолго, всего на 15–20 лет». Оппи сообщил, что их новый дом в Принстоне, особняк Олден-Мэнор, состоит из десяти спален, пяти ванных комнат и «славного сада». Неудивительно, что коллеги Оппенгеймера по Беркли приуныли. Заведующий кафедрой физики назвал его отъезд «величайшим потрясением из когда-либо пережитых факультетом». Эрнест Лоуренс был обижен, что узнал о бегстве Оппи из радионовостей. С другой стороны, друзья Оппенгеймера на Восточном побережье были очень рады. Исидор Раби писал: «Я ужасно доволен, что ты приезжаешь. <…> Для тебя это резкий разрыв с прошлым, и время для этого самое подходящее». Бывшая хозяйка квартиры и личный друг Мэри Эллен Уошберн закатила для него прощальную вечеринку.

Оппи оставил позади много старых друзей и старую любовь. Он всегда высоко ценил дружбу с доктором Рут Толмен. Во время войны близко сотрудничал с мужем Рут Ричардом, служившим в Вашингтоне научным советником генерала Гровса. Именно Ричард приложил больше всего усилий, чтобы убедить Оппи вернуться преподавателем в Калтех после войны. Оппенгеймер причислял Толмена и его жену к самым близким друзьям. Он впервые встретился с ними в Пасадене весной 1928 года и неизменно любил обоих. «Его по праву очень уважали, – говорил Оппенгеймер о Ричарде Толмене много лет спустя. – Его мудрость и широкие интересы как в физике, так и во многом другом, его любезность, его невероятно умная и милая жена превратили для меня Южную Калифорнию в райский остров… между нами сложилась очень близкая дружба». В 1954 году Оппенгеймер еще раз подтвердил, что Ричард Толмен был для него очень близким и дорогим другом. Фрэнк Оппенгеймер позже сказал: «Роберт любил Толменов, особенно Рут».

Во время войны, а может быть, сразу после возвращения из Лос-Аламоса Оппи и Рут вступили в любовную связь. Рут работала клиническим психологом и была почти на одиннадцать лет старше Роберта. Возраст не мешал ей оставаться элегантной, привлекательной женщиной. Другой друг, психолог Джером Брунер, назвал ее «идеальной наперсницей, мудрой женщиной… она умела найти личный подход к любому, с кем вступала в контакт». Рут Шерман родилась в штате Индиана и в 1917 году окончила Калифорнийский университет. В 1924 году она вышла замуж за Ричарда Чейза Толмена и продолжила психологическое образование. Ричард к тому времени стал выдающимся химиком и математиком. Он был на двенадцать лет старше жены. Хотя у пары не было детей, друзья считали, что они «совершенно подходят друг другу». Рут пробудила у Роберта интерес к психологии и особенно к влиянию науки на общество.

Оппенгеймер делил с Рут и свое увлечение психиатрией. Докторская диссертация Рут была посвящена психологическим различиям между двумя категориями взрослых преступников. В конце 1930-х годов она работала старшим психологическим экспертом в уголовно-исполнительной инспекции округа Лос-Анджелес. А во время войны служила клиническим психологом в Управлении стратегических служб. В начале 1946 года она поступила на работу старшим клиническим психологом в Управление по делам ветеранов войны.

Как деловая женщина, доктор Рут Толмен обладала выдающимся интеллектом. По всеобщим отзывам, она в то же время была добрым, отзывчивым и внимательным наблюдателем человеческой природы. Похоже, она видела те части характера Оппи, которые другие редко замечали: «Помнишь, как нам обоим было тошно заглядывать вперед дальше, чем на неделю?»

Готовясь к переезду в Принстон летом 1947 года, Оппенгеймер во время отпуска на «Лос-Пиньос» написал Рут письмо, в котором жаловался, что «измотан» и «боится будущего». Рут ответила: «Мое сердце переполняет много, много невысказанного. Как и ты, я благодарна возможности писать письма. Как и у тебя, моя душа не принимает того, что наши ежемесячные встречи после того, как летние перебои закончатся, прекратятся. От Ричарда не добьешься, как у тебя идут дела, он лишь продолжает говорить, что ты постоянно выглядишь уставшим». Рут приглашала Роберта приехать к ней в Детройт, где она участвовала в конференции, а если не получится, то в Пасадену: «Приезжай к нам, когда сможешь, Роберт. Гостевой дом всегда в твоем полном распоряжении».

До нас дошло мало писем Оппенгеймера Рут Толмен, почти все они были уничтожены после ее смерти. Зато ее любовные письма дышат нежностью и близостью. «Я оглядываюсь на чудесную неделю вдвоем, – писала она в одном письме без даты, – с благодарностью в сердце, мой милый. Это невозможно забыть. Я бы многое отдала, чтобы провести хоть еще один такой день. А пока шлю тебе любовь и нежность». В еще одном письме Рут строит планы на то, чтобы вместе провести уик-энд, обещает встретить Роберта в аэропорту и «весь день провести у моря». Она пишет, что недавно проезжала вдоль «длинного пляжа, на котором играли кулики и чайки. Ох, Роберт, Роберт. Я скоро тебя увижу. Мы оба знаем, какая это будет встреча». После вожделенной прогулки по берегу моря Оппенгеймер писал: «Рут, сердце мое… я пишу во славу дня, что мы провели вместе, он так много для меня значит. Я знал, что ты встретишь меня присутствием духа и мудростью, но одно дело знать, а другое наблюдать это вблизи. <…> Как здорово было тебя увидеть». Письмо заканчивалось словами: «Моя любовь Рут – навсегда».

Китти, несомненно, знала о длительной дружбе, связывающей Роберта с Толменами. Каждый месяц он ездил в Пасадену преподавать в Калтехе и останавливался в гостевом коттедже Толменов. Роберт нередко приглашал их, а иногда и Бэчеров в свой любимый мексиканский ресторан. Китти часто звонила ему из Беркли. «Мне кажется, Китти страшно возмутилась бы, если бы какая-то другая женщина вступила в отношения с Робертом», – вспоминала Джин Бэчер. Китти была по своей природе собственницей, однако ничто не указывало на то, что она знала о любовной интриге мужа.

И вот субботним вечером в середине августа 1948 года у Ричарда Толмена в разгар вечеринки, которую он и Рут устроили у себя дома, случается внезапный сердечный приступ. К нему вызвали бывшего мужа Китти доктора Стюарта Харрисона, и тот сумел доставить Ричарда в больницу всего за полчаса. Три недели спустя Ричард умер. Рут была убита горем. Она очень любила мужа, с которым прожила двадцать четыре года. Однако некоторые из друзей воспользовались трагедией, чтобы очернить Роберта. Эрнест Лоуренс, чье отношение к Оппенгеймеру к тому времени стало откровенно враждебным, высказал догадку, что Ричард свалился с сердечным приступом из-за того, что узнал об адюльтере жены. Лоуренс потом заявил Льюису Строссу, что «доктор Оппенгеймер вызвал у него [Лоуренса] антипатию еще много лет назад, соблазнив жену профессора Толмена в Калтехе». Лоуренс утверждал, что «неблаговидная связь продолжалась достаточно долго, чтобы доктор Толмен узнал о ней и умер от горя».

Рут и Роберт продолжали видеться и после смерти Ричарда. Четырьмя годами позже после одной из таких встреч Рут писала Роберту: «Никогда не забуду два волшебных кресла на пристани, воду, огни и самолеты над головой. Ты, наверно, догадался: я не решилась упомянуть, что этот день – четвертая годовщина смерти Ричарда, что память об ужасных днях августа 1948-го и многих днях счастья после переполнила меня до отказа. Я была очень благодарна, что ты находился рядом со мной в этот вечер». В другом письме без даты Рут писала: «Дорогой Роберт, у меня не выходят из головы драгоценные дни, проведенные с тобой на прошлой и позапрошлой неделе, я думаю о них снова и снова, ощущая благодарность и смутную надежду на большее. Я благодарна, мой милый, но, как ты знаешь, все еще голодна». Далее Рут предлагает дату новой встречи: «Как насчет того, чтобы сказать, что ты должен встретиться с кем-то из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, и мы провели бы вместе весь день, к вечеру вернувшись на прием? <…> Давай подумаем». Рут и Роберт, вне всяких сомнений, любили друг друга, однако оба не собирались жертвовать ради любовной связи своим браком. Все эти годы Рут умудрялась поддерживать дружеские отношения с Китти и детьми Оппенгеймеров. Она была одной из старейших подруг семьи и в то же время – наперсницей Роберта.

Прежде чем принять предложение работы в Принстоне, Оппенгеймер первым объявил Льюису о том, что на него имеется «порочащая информация». Вначале Стросс отмахнулся от предупреждения. Однако, согласно недавно принятому Закону Макмахона, ФБР начало пересмотр секретных допусков всех сотрудников Комиссии по атомной энергии, и поэтому все члены комиссии были обязаны прочитать досье Оппенгеймера. По выражению одного из помощников Дж. Эдгара Гувера, это давало Бюро возможность «проводить расследование дела Оппенгеймера широко и открыто, потому что нам больше не требовалось таиться и осторожничать…». К Оппенгеймеру приставили агентов внешнего наблюдения, на беседы вызвали больше двадцати его коллег, в том числе Роберта Спраула и Эрнеста Лоуренса. Все они подтвердили благонадежность ученого. По свидетельству Спраула, Оппенгеймер в разговоре с ним заявил, что ему «стыдно» за свое левацкое прошлое. Лоуренс сказал, что у Оппи «была красная сыпь, но теперь он приобрел иммунитет».

Несмотря на уверения в благонадежности Оппенгеймера, ФБР вскоре дало понять Строссу и другим членам комиссии, что выдача нового секретного допуска Оппенгеймеру отнюдь не простой вопрос. В конце февраля 1947 года Гувер отправил в Белый дом выписку из личного дела Оппенгеймера на двенадцати страницах, перечисляющую связи физика с коммунистами. В субботу 8 мая 1947 года копия доклада была направлена главному юрисконсульту КАЭ Джозефу Вольпе. Вольпе запомнил, что Стросс был «заметно потрясен» прочитанным. Они вдвоем проштудировали документ. Наконец, Стросс спросил Вольпе: «Джо, что вы об этом думаете?»

«Ну, – ответил Вольпе, – если кто-то опубликует все, что есть в этой папке, и заявит, что это имеет касательство к ведущему гражданскому советнику Комиссии по атомной энергии, поднимется жуткий шум. Его биография просто ужасна. Вы сами должны определить, представляет ли этот человек угрозу безопасности в настоящее время. За исключением инцидента с Шевалье я не вижу в его досье ничего такого, что это доказывало бы».

В понедельник члены КАЭ собрались для обсуждения вопроса. Все понимали: лишение Оппенгеймера секретного доступа повлечет за собой серьезные политические последствия. Джеймс Конант и Ванневар Буш сообщили членам комиссии, что утверждения ФБР были рассмотрены и опровергнуты много лет назад. При этом они понимали, что выдача Оппенгеймеру секретного допуска требовала согласия ФБР. 25 марта Лилиенталь отправился на прием к директору Бюро. Гувера по-прежнему тревожило то, что Оппенгеймер долго медлил, прежде чем сообщить о разговоре с Шевалье. Тем не менее он неохотно признал: «Хотя Оппенгеймер какое-то время колебался на грани коммунизма, свидетельства говорят, что он уже давно и стабильно отходит от этих позиций». Услышав, что собственная служба безопасности КАЭ не считает улики достаточными для отказа Оппенгеймеру в секретном допуске, Гувер дал понять, что не будет противиться его выдаче. Он даже счел удобным переложить решение вопроса на бюрократов из КАЭ с тем, чтобы развязать ФБР руки для продолжения внутреннего расследования. Гувер, однако, предупредил, что Фрэнк Оппенгеймер – совсем другой случай и что он не даст разрешения на возобновление допуска для Фрэнка.

После этого Стросс заявил Оппенгеймеру, что «внимательно изучил» досье ФБР, но не нашел в нем ничего, что препятствовало бы назначению Роберта директором Института перспективных исследований. Официальное разрешение со стороны членов комиссии, естественно, заняло больше времени. Допуск к совершенно секретной информации категории Q был выдан Оппенгеймеру только 11 августа 1947 года. Комиссия проголосовала единогласно. Даже Стросс, самый консервативный из членов комиссии, проголосовал «за».

Первую послевоенную проверку Оппенгеймер выдержал. Однако у него сохранялись все основания полагать, что о нем не забыли. Гувер продолжал вести подкоп, хотя и объявил Лилиенталю о прекращении дела. В апреле 1947 года, всего через месяц после того, как члены КАЭ решили обновить секретный доступ Оппи, директор ФБР направил новую справку «с конкретными доказательствами фактов существенных пожертвований средств братьями Оппенгеймерами Коммунистической партии Сан-Франциско вплоть до 1942 года». Новая информация была добыта ФБР путем кражи со взломом финансовых документов из офиса КП в Сан-Франциско.

Чтобы не дать делу затухнуть, Гувер приказал агентам собирать любой компромат, какой только получится найти. Например, осенью 1947 года отдел ФБР в Сан-Франциско направил Гуверу и заместителю директора Бюро Д. М. Лэдду конфиденциальную записку с непристойными подробностями сексуальных увлечений Оппенгеймера и некоторых его близких друзей. Гуверу доложили, что некое неназванное «очень надежное лицо», работающее в Калифорнийском университете, добровольно вызвалось стать регулярным «секретным осведомителем по месту работы». Этот имярек якобы был знаком с несколькими друзьями Оппенгеймера в Беркли с 1927 года. Осведомитель ФБР описывал одну из замужних знакомых Оппи как «сексуально озабоченную особу» с замашками человека богемы. Источник утверждал, что «в кампусе все знают об этой супружеской паре как об участвующей в обмене супругами с другим работником факультета и его женой…». Очевидно, решив добавить своей записке еще больше фривольности, доносчик сообщил, что эта женщина, помимо множества внебрачных связей, в 1935 году на факультетской вечеринке напилась вдрызг и у всех на глазах ушла со студентом-математиком Харви Холлом. В качестве постскриптума информатор сообщал, что на тот момент Холл проживал на одной квартире с Оппенгеймером. Источник также утверждал, что, «как всем известно», до вступления в брак в 1940 году Оппенгеймер «проявлял гомосексуальные наклонности» и поддерживал половые отношения с Холлом.

В действительности Оппенгеймер и Холл никогда не проживали вместе, как и нет никаких свидетельств, что Оппенгеймер когда-либо прерывал свою активную гетеросексуальную жизнь и вступал в половые отношения с мужчиной. Источник ФБР вполне правильно сам называл сведения об этих сексуальных похождениях «слухами». Однако это не помешало Гуверу включить «изюминку» о предполагаемой любовной связи с Холлом в некоторые из многих характеристик Оппенгеймера, приобщенных к делу. Эти характеристики в итоге дошли до Стросса и других вашингтонских воротил. Информация позабавила многих чиновников и в то же время многих убедила, что сведения, которые им присылают на Оппенгеймера, нельзя принимать всерьез. Лилиенталь, например, узнал, что одним из анонимных источников являлся двенадцатилетний мальчик. Он сделал вывод, что по большей части компромат представлял собой не что иное, как злобные сплетни людей, большинство из которых не знали Оппенгеймера лично. Эта оценка правильно отражала характер почти всей негативной информации, включенной в фэбээровское досье Оппенгеймера, однако она не учитывала пагубный эффект, который непроверенная информация в своей совокупности могла оказать на читателей, не желающих Оппенгеймеру добра.