Она прочла: «Вчерась ихний шофер шептался с кухаркой Настасьей, которая ему полюбовница, что дочка ихняя Дарья ни в какой не в санатории, а скрадена неизвестными злодеями и невесть куда подевалась, а только строго-настрого велено никому о том не сказывать». Вот вам и разгадка. На следующее утро после получения записки Зибо приехал на стройку и начал глумиться над несчастной матерью. Получается, мы снова в тупике, – резюмировала Мари Ларр.
Я уныло прибавил:
– И к тому же заварили кашу, которую еще неизвестно как расхлебывать.
C воспоминаний и счета шагов меня сбивает крик.
Во дворе, за окном, луженая глотка вопит:
– Не спать! Не спать на посту, гнида!
Матерная брань.
Голос в ночной тиши гулок, его подхватывает эхо.
Я закрываю уши ладонями. Мир дик, груб и жесток, от него не спрячешься. Но можно на время о нем забыть. Нырнуть в прошлое.
И я это делаю.
Снова начинаю:
– Раз, два, три…
Меня здесь уже нет. Я там, на ночной улице Васильевского острова.
Две тысячи девятьсот сорок два шага
XХI
Мы вышли из подворотни, погруженные в мрачные мысли, – навстречу истошному воплю.
Припозднившаяся парочка, перед которой из закоулка вдруг выплыли привидение с клыкастой пастью и косматая ведьма с мерцанием вокруг глаз, попятилась. Кавалер уронил тросточку и постыдно кинулся наутек, бросив свою спутницу, а та села на корточки, закрыла лицо руками и завизжала на всю улицу.
– Вам нечего бояться, сударыня, – уверил ее я, но не думаю, что меня услышали. Надо было побыстрее отсюда убираться.
Проблема, однако, состояла в том, что куда бы мы ни повернули, рано или поздно кто-то шел навстречу, и всякий раз это завершалось криками.
– Всё это плохо кончится, – сказал я. – Или мы встретим беременную и у нее случится выкидыш, или кого-то хватит удар. Нужно взять извозчика.