На рубеже веков. Очерки истории русской психологии конца XIX — начала ХХ века

22
18
20
22
24
26
28
30

Верующих (речь, конечно, шла о рядовых прихожанах) согласно таким установкам психология позволяла учить, что при подчинении высшим приказам души телесные нужды «молчат и долгое время не беспокоят человека». Архимандрит Феофан в своих лекциях воспитанникам Киевской духовной академии говорил, что с помощью психологии человек приобретает «духовную самоуверенность и самостоятельность, уразумевает цену и назначение окружающих его вещей и воодушевляется предчувствием и надеждою вечной и блаженной жизни в боге», а практическая ее польза состоит в том, что «эта наука дает нам сильнейшее побуждение исполнять свои обязанности к богу, ближним и к себе самим» (Авсенов, 1869, с. 23).

Подобным же образом считал нужным использовать психологию и другой профессор Киевской духовной академии — П. А. Юркевич, стяжавший себе известность в шумном выступлении против Н. Г. Чернышевского.

Содержание курса нравственного богословия было многообразным и касалось форм общественного поведения человека, норм межличностных отношений. Поведение соотносилось с определенными психологическими характеристиками разных групп населения, например, чиновников, военных, купцов и т. д. Тут рассматривались потребности, побуждения и мотивация действий. Поучения опирались на тексты священного писания и отцов церкви, однако методически они были разработаны с учетом психологии тех, кому эти поучения предназначались.

Практические выводы, которые делались богословами в курсах психологии и нравственного богословия, предназначенных для подготовки духовенства, содержали социально-психологические указания, нужные священникам в той деятельности, которая им предстояла среди прихожан сельских и городских церковных приходов, в церковно-приходских школах, епархиальных училищах, в подведомственных церкви учительских семинариях, в армии и тюрьмах, которые они обслуживали, в светских учебных заведениях, где они преподавали закон божий и несли ответственность за воспитание учащихся.

Священнослужители объединяли верующих издавна разработанной структурой культа, в которую входили и массовые действия, и проповедь, и исповедь, и молитва. Богослужения, обряды, установившиеся традиции были средствами массового воздействия, сплачивали прихожан общим религиозным чувством. В полную меру духовенство использовало многовековой опыт, приобретенный церковью в практике управления верующими и передаваемый при обучении духовных кадров. В религиозном воздействии использовались такие социально-психологические механизмы, как подражание, внушение, эмоциональное заражение. Умело применялись в массовых культовых действиях многочисленные средства для создания нужного эмоционального настроения, нарастания напряжения и его разрядки. Деятельность приходских священников была весьма разнообразна, она включала постоянное общение с прихожанами, начиная с назидательных бесед и кончая полицейскими функциями повседневного наблюдения за жителями приходов.

Духовное образование всех ступеней содержало пастырскую психологию — обучение будущих приходских священников приемам массовой и индивидуальной работы с верующими, воздействия на них и управления ими. Пастырям предъявлялись такие требования: «Приспособляться к понятиям и состоянию своих слушателей, и излагать все ясно и удобовразумительно», искоренять «неправые учения и ложные мудрствования». Для этого сближаться с паствою, «приобретать у всех доверенность к себе и откровенность, нераскаянных и ожесточенных. поражать страхом суда божья и вечных мучений и доносить о них высшему духовному начальству, не опуская, впрочем, с своей стороны никаких случаев для их вразумления» (Записки., 1860, с. 384). Пастырям поручалось следить за выполнением прихожанами обязанностей «в состоянии гражданском», внушать им, что каждому определен законом сообразный с волей божьей круг действования в обществе, поскольку «премудрый творец нарочито не ровно разделяет нам дары свои, чтобы ни один из нас не мог обойтись без другого. В обществе мы должны занимать известное место и на известном месте исполнять наши обязанности» (Записки., 1864, с. 141). Пастырю следовало «знать нравственное состояние каждого из своих пасомых. чаще посещать их и постоянно наблюдать за поведением», так как «истинный пастырь знает овец своих». Пастыри должны были быть не только «указателями пути к вечной жизни, но и руководителями на сем поприще» (Записки., 1860, с. 386). Обязанность пасомых — обеспечить безбедную жизнь пастырей.

Служители церкви использовали для укрепления веры такие потребности людей, как потребность в сочувствии, сострадании, утешении. На них возлагалось «врачевание душ». Христианское учение о страдании определяло утешительскую функцию религии, и богословы разрабатывали психологию утешения — учили ослаблять, а зачастую снимать тяжелые переживания людей, помогать им преодолевать свои горести, преобразовывать отрицательные эмоции в положительные. В то же время они внушали, что страдания обязательны для христианина. Страдания рассматривались как социально значимый фактор, как некая моральная ценность, и этим определялась групповая социально-психологическая оценка страдания как блага, ниспосланного от бога избранным.

Назначение религиозной функции — утешения в том, чтобы компенсировать то чувство неполноценности, греховности, страдания, которое несла и должна была по христианской доктрине нести земная жизнь. Выходили специальные книги об «утешении в скорбях». Одна из первых была издана в 1792 г., затем последовал ряд таких книг. В 1898 г. священник, магистр богословия Григорий Дьяченко составил обширный сборник (около 1200 страниц большого формата) под витиеватым названием: «Христианские утешения несчастных и скорбящих, испытывающих бедность, болезни, потери родных и близких сердцу, житейские неудачи, злоречия, разочарования в жизни, мучительную борьбу с грехом и страстями, с религиозным сомнением и помыслами неверия, с отчаянием в спасении своей души, со страхом смерти, и многие другие телесные и духовные скорби и страдания» (М., 1898). Это название достаточно полно отражало содержание книги. Часть первая представляла «Утешения в скорбях телесных», вторая — «Утешения в скорбях духовных».

Книга была рассчитана на духовенство и на верующих. Она содержала тщательно систематизированные тематические выдержки из Библии, из творений «святых отцов», богословско-философские размышления, составленные из соответствующих отрывков проповедей, речей и других писаний деятелей православной церкви, рассказов, стихотворений и «молитвенных воздыханий», «молитвенных обращений». Задача составителя, по его словам, была в том, чтобы дать материал, воздействующий на все силы души — ум, волю и чувства. Каждое «утешение» было подробно разработано и включало общие суждения, в которых отражались религиозный идеал человеческой личности и межличностных отношений («отношения к ближним»), религиозная концепция временной земной жизни и вечной загробной. Главной же задачей было оправдание религией социального строя, его эксплуататорской сущности и рожденных этим строем отношений между людьми. В «размышлениях» говорилось о том, что бог «употребляет для нашего нравственного исцеления несчастие как лучшее врачевство».

Каковы же были эти «христианские утешения»? Целый отдел из пяти глав занимали утешения бедных. Здесь было «учение слова божьего о перенесении креста бедности и об опасности богатства», разъяснение, «почему бог не всем даровал богатство», и утешение «против нищеты», «мысли о бедности», предлагалось и «молитвенное возношение к богу сердца, удрученного бедностью». «Терпи до конца», «не спорь с богом» — так советовали рассказы.

Непосильный труд получал свое оправдание в «утешении изнемогающих от изнурительного труда». Речь шла о пользе и необходимости трудиться, о том, что бог труды любит, но трудиться надо не для обогащения себя, а для того, чтобы стяжать вечную жизнь для спасения души.

Христианская концепция страдания как искупления вины перед богом развертывается в разных вариантах, однако автор последовательно ведет единую линию — поддерживать и оправдывать социальную действительность, обращаясь к утешению как психологическому средству воздействия на массы верующих. В чем состоит истинное блаженство христианина на земле, размышляет автор и отвечает: «Пусть удовольствуются иные златом и сребром, иные честию и славою, иные мудростью века сего, иные роскошами и сластями, иные иным своим сокровищем. Нам, о христиане, един Христос, утешение, радость и все блаженство». Затем идет пункт о неравенстве состояний. «Один из самых жгучих вопросов нашего времени — вопрос о неравенстве состояний: зачем один богат, другой беден? Один живет в роскоши и изобилии, другой в бедности и нужде? Бог сотворил всех нас для блага и блаженства. Это грехи наши внесли беспорядок и неурядицу в жизнь, Поэтому бедность до тех пор будет, пока будет грех на земле. Есть ли теперь какое-нибудь средство помочь горю, как-нибудь облегчить это бедствие в жизни? Есть, — смирение!» Таково содержание проповеди настоятеля петербургского Исаакиевского собора, приводимой составителем сборника. Обращенная к массе молящихся, эта проповедь была составлена по всем правилам ораторского искусства и умело использовала приемы эмоционального воздействия. Тут же мы находим и утешение недовольных. «Чтобы быть счастливыми, вполне потребно немногого». Далее все переводится в психологический план. И если на одной странице говорится, что все зависит от божьей воли, то здесь в помощь берется ссылка на то, что «как существа нравственные и свободные, созданные по образу божию, мы одарены волею независимою, мы не слепые орудия, не безмолвные фигуры, неспособные к добру или злу. Следовательно, и счастливым быть зависит от воли каждого». Пресловутая свобода воли, которую отстаивали богословы в борьбе против сеченовской материалистической психологии, оказывается здесь нужной. Основа счастья — «быть довольным самому и делать довольными других». «Будь доволен богом, т. е. тем жребием, теми отношениями, в каких он поставил тебя в этом мире. Нет сомнения, однакож, что такой жребий по твоим силам, по твоему образу бытия и деятельности, по твоему назначению есть наилучший». Религиозных деятелей нисколько не смущало то противоречие, которое заключалось между провозглашением свободы воли и божьим предназначением. Условие счастья — «быть довольным, делать довольными» (Дьяченко, 1898, с. 156–161).

«Скорби телесные» получали свою долю утешений — утешение больных. Одна из глав предназначалась для «изнемогающих, хотя и не потерявших надежды на выздоровление», а другая — для «потерявших надежду на выздоровление». Тут находилось место для христианского взгляда на болезнь и смерть, для ободрения умирающих и для утешения тех, кто потерял близких: утешались родители, потерявшие детей, вдовы, вдовцы, сироты.

В самостоятельный отдел были вынесены семейные отношения. Здесь содержалась глава утешения «скорбящих о том, что не могут иметь роскошных и модных одежд», были свидетельства святых отцов о вреде для нравственной жизни щегольства «в женских уборах и нарядах» и специальная заметка — обличение роскоши. Приводимые библейские наставления говорили об отношениях между мужем и женой.

Часть вторая руководства представляла «утешения в скорбях духовных», «утешение в коих в высшей степени необходимо, дабы безучастием к таким скорбям не довести скорбящего христианина до отчаяния и неверия, приводящих к вечной смерти». На первый план выступало «утешение страждущих от маловерия и религиозного сомнения». Заголовки говорят сами за себя: «Источник неверия и его исцеление», «О том, сколь безумно безбожие», «Критика пантеизма и материализма как систем безбожия, наиболее распространенных в наше время и оказывающих пагубное влияние на религиозно-нравственную жизнь человека». Христиане утешались и по поводу «охлаждения их к делам любви относительно ближнего». Последняя глава предназначалась «утешению пастырей церкви». Утешались они прежде всего в «видимой бесплодности их деятельности», в «сетовании на бесплодность церковной проповеди».

Отмена крепостного права и другие реформы 1860-х годов, явившиеся следствием перехода страны на путь капиталистического развития, изменили условия деятельности церкви, предъявили к ней требования, связанные с задачами, поставленными формирующимся буржуазным строем.

В пореформенные годы были внесены изменения в программу обучения духовенства. Перед священниками ставились новые специальные социально-психологические требования к их деятельности среди населения. В новых программах нравственного богословия поднимались вопросы управления поведением народных масс. Составленный по новой программе, один из учебников подвергся критике потому, что, как писал рецензент, «для автора не существует духа времени и роста души». В историческом развитии, замечал критик, менялся и меняется христианский идеал: «теперь идеал христианский ищется в свободе и правах отдельной личности» (Гренков, 1873, с. 155). Автору учебника ставилось в упрек, что он не использует «качественную, интенсивную растяжимость нравственной идеи, завитой в законе» (там же, с. 144). Так мудрено говорилось о том, что богословы должны выполнять новые социальные задания. Далее мысль пояснялась: «Моралист по преимуществу должен быть знатоком современного уровня цивилизации, в формах которой действуют нравственные принципы. А между тем, наше богословие пишется как будто бы не для живых людей, а для абстрактного бездушного общества, без плоти и крови; отсюда крайняя педантичность нашей морали, которой никто не слушает» (с. 155). Проповеднику надо идти, замечал рецензент, от сердечного участия, пламенных порывов, надо учитывать увлечения, нравственное геройство, т. е. мотивы, которые «недолюбливает закон», откровенно пишет критик учебника, предлагающий более тонкие способы воздействия на верующих, чтобы подвести их к тем же идеям, «завитым в законе».

В нравственном богословии на первый план выступали личность и ее свободная воля. В этом сказались требования капиталистического развития страны. С отменой крепостного права, давшего мнимую свободу крестьянам, на церковь легла обязанность такого толкования свободы воли, которое подчиняло бы народные массы господствующим классам. В психологических сочинениях теоретиков богословия тема свободы воли становится предметом многих статей и книг. Руководители православия утверждали значение нравственной свободы в человеческих поступках и ее отношение к понятиям «бог», «благодать», «предопределение божие»; активность человека, его уверенность в том, что он сам является инициатором своих действий, религиозно-идеалистическая философия превращала в доказательство самостоятельности духовного начала человека и его зависимости от божьей воли. В «Курсе опытной психологии» И. Чистовича говорилось: «Непредубежденное и беспристрастное сознание утверждает, что свобода воли есть способность человека определять себя под условием известных побуждений, и такого или другого рода действованию с неизбежным сознанием высшего долга — сообразовать свою деятельность с законом, вложенным в его существо виновником его бытия и поэтому служащим для него единственным путем для достижения предназначенной ему цели бытия и жизни (Чистович, 1876, с. 141).

В представлении о свободе воли и в учении о несвободе воли в русской психологии второй половины XIX в. получила выражение проблема социальной необходимости и принуждения, или, иначе говоря, проблема общественно-исторической необходимости. Церковь всячески защищала положение о свободе воли человека. Но свобода эта истолковывалась как осознанное божие предопределение: в силу божественной природы души произвольный выбор действий предполагал, по словам богословов, свободное влечение к добру, направляемое божественным предопределением. Конечный смысл свободы воли заключался в том, чтобы человек выбирал те поступки, которые определялись бы божьим велением, а посредником между человеком и богом становилась церковь.

Воля, признанная свободной от законов материального мира, направляла действия и поступки человека согласно дарованным богом нравственным чувствам. То, что люди совершали далеко не нравственные поступки и оказывались во власти необходимости определения своих действий, находило свое объяснение в христианском учении о причинах мирового зла — о грехопадении, темных силах, искушающих человека, и других причинах, которые подробно описывались в разработанной церковью теории происхождения зла. Противоречия были налицо, но церковные деятели умели находить удобные объяснения и создавать видимость примирения самых противоречивых утверждений.