Прочный корпус сам по себе мог выдержать изрядную пытку. Отверстия в нем — вот что было нашей Ахиллесовой пятой: клапаны вентиляции и затопления главных балластных танков, приемные и отливные патрубки насосов, клапаны приема воздуха дизелей и выхлопные заслонки, трубы охлаждающей воды, кормовые сальники гребных валов, сальники рулей и рулей глубины — и возможно множество других вещей, о которых я не знал.
Наиболее опасными глубинными бомбами были те, которые взрывались прямо под килем, где фланцы и отверстия в корпусе были наиболее многочисленны. Смертельный диапазон поражения уменьшался с ростом глубины погружения, потому что давление воды, которое угрожало целостности наших швов, в то же время уменьшало разрушительный потенциал глубинных бомб до 40–50 метров.
Неожиданно послышался кратковременный грохот, как будто кто-то бросил пригоршню щебня на корпус лодки.
«Асдик!» — пробормотал чей-то голос из глубины центрального поста. Мое мысленное зрение преобразовало это слово, звучавшее как плевок, в светящиеся неоном заглавные буквы: ASDIC.
Вторая пригоршня гравия, затем третья.
Мороз пробежал по моей спине. Anti-Submarine Detection Investigation Committee[19] — бюрократический эвфемизм, означавший смерть. Это были импульсы от детектора, которые били по нашему корпусу и производили этот звук кузнечика, достигавший в полной тишине интенсивности сирены. Импульсы посылались с интервалом примерно в десять секунд.
Мне захотелось закричать: «Выключите это!» Шуршание скрежетало по моим нервам. Мы замерли, едва дыша, хотя АСДИК нашел бы нас, даже если бы мы превратились в камень. Прием использования тишины был бесполезен против АСДИК"а, как и дрейфование с выключенными двигателями. Обычные прослушивающие устройства были топорными по сравнению с этим прибором. АСДИК не улавливал звуки, он реагировал на массу. Глубина потеряла свою силу и не могла нас больше защитить.
Меня охватило нервное напряжение. Мои руки дрожали. Я мысленно возблагодарил свою удачливую звезду, что я сидел в проеме дверной переборки, а не сидел. Осторожно я попытался сделать несколько статических физических движений: глотание, мигание, кусание, стискивание челюстей…
Оператор гидрофона пробормотал: «Становится громче».
Командир отделил себя от ствола перископа и на цыпочках подошел ближе ко мне. «Пеленг?»
«Пеленг устойчиво на два-шесть-ноль, Командир».
Четыре взрыва, быстро один за другим. Прежде чем рев и бульканье утихли, Командир сказал вполголоса: «Корвет был аккуратно выкрашен. Довольно старый корабль с сильно наклоненным полубаком, остальная часть палубы гладкая».
Меня тряхнул следующий взрыв. Плиты настила задребезжали.
«Двадцать семь, двадцать восемь», — считал мичман, имитируя отработанный безразличный тон Командира.
По палубе покатилось ведро.
«Тихо, черт побери!»
В этот раз это прозвучало так, будто бы кто-то положил гравий в жестяную банку и стал трясти ей в разные стороны, по разу в каждом направлении. На звук АСДИК’а наложилось резкое пульсирующее щебетание другого вида: вращение гребных винтов корвета. Они были отчетливо слышны. Я снова замер, как будто бы малейшее движение, малейший звук привлекли бы удары винтов ближе. Не мигая, не дыша, не меняя выражения лица, не позволяя появиться гусиной коже.
Еще пять глубинных бомб на счету у мичмана. Мое лицо оставалось замороженной маской. Командир поднял голову. Четко произнося слова, он проговорил их на фоне умирающего эха последнего взрыва: «Всем, расслабьтесь. Могло быть гораздо хуже».
Было хорошо слышать спокойствие в его голосе. Это было для моих издерганных нервов, как бальзам.
Затем мы покачнулись от единственного сокрушающего разрыва, который прозвучал так, как будто гигантская дубинка грохнулась о лист железа. Трое или четверо покачнулись.