Домой я возвращался уже в сумерках. Приятная усталость разлилась по телу. Я заранее предвкушал встречу с Глэдис, такой ласковой и милой, мирную беседу с ней. На кухне Станея поднесла мне чашку шоколада, и я пожалел, что Глэдис не догадалась спуститься.
Поднявшись наверх, я застал ее в комнате: она молча сидела перед горящим очагом, глядя в огонь. На ней было темно-зеленое шелковое платье, которое делало ее более худощавой и снова похожей на американку. Она сидела безвольно сложив руки, сундуки и чемодан были открыты, и вещи в беспорядке разбросаны вокруг. Я присел рядом, но не решался коснуться ее: проработав весь день, я даже не успел умыться.
— Хорошо, что ты наконец вернулся, — произнесла Глэдис. — Время тянулось ужасно долго… Я уж думала пойти тебя встречать.
— Тогда почему не пошла?
Она ничего не ответила. Когда я вошел, Глэдис встретила меня улыбкой, но теперь снова отвернулась к огню, и я увидел, что на ресницах ее блестят слезы.
— Что случилось? — воскликнул я, схватив ее мягкую, вялую руку.
— Не знаю… Эта тишина меня пугает. Все ходят бесшумно, как призраки.
— Тебе было одиноко?
— Ах, нет… Я просто глупая… В этом доме я чувствую себя как кошка на новом месте. Даже не знаю, кто теперь мой хозяин.
— Мы устроим тебе свой уголок.
— Да, поэтому я и решила посидеть у огня.
— Мы устроим тебе мастерскую. Там тоже будет уютно.
— Здесь мне, пожалуй, уютнее всего.
— Разве тебе не хочется, чтобы у тебя было твое, и только твое место? Эта комната теперь наша, общая.
Глэдис покачала головой, пальцы ее сжались. Она повернула ко мне искаженное болью лицо.
— Глэдис, я почти весь день работал, вспотел и весь в земле. А ты такая чистая, свежая.
— Думаешь, я специально прихорашивалась?
Я усадил ее к себе на колени и крепко обнял.
— Я очень счастлива, — сказала она, прижавшись к моему плечу и тихо всхлипывая. Горючие слезы текли по ее щекам. — Здесь все такое призрачное, Джон, даже ты… все, кроме того, что ты обнимаешь меня.
Еще крепче прижав ее к себе, я осторожно прикоснулся губами к ее нежной шее…