– Этих фанатиков вы не запугаете, – не сдался штатский. – Им чем больше «жертвою павших в борьбе роковой», тем лучше. Вербуют новых прекраснодушных идиотов.
– Но уж раненых-то, попавших к вам живыми, вы, я надеюсь, не выпустите?
– Не выпустим, – впервые на лице чиновника появилось нечто, похожее на человеческую улыбку. – Для публики они все погибли. Будут долгое время валяться по тюремным госпиталям, под особым надзором. А когда поправятся – по государеву указу поедут далеко-далеко за Туруханск, так далеко, что и представить трудно. В каторжные работы.
– Что ж, это уже что-то, – кивнул Две Мишени. – Хотя лучше было бы их повесить – за посягательство на августейшую особу. В Маньчжурии я если чему-то и научился, так лишь тому, что убитый солдат противника уже никогда не станет в тебя стрелять. Даже если на его место встанет новый.
– Оставим эти софизмы, – поморщился штатский. – Я сказал всё, что хотел, господин подполковник. Не предпринимайте более никаких акций. Прошу вас, ваше превосходительство господин генерал, – удержите ваших офицеров от, возможно, патриотических и верноподданнических поступков, оборачивающихся, увы, изрядными проторями в областях, кои не сразу заметны.
– Мы примем к сведению вашу просьбу, господин советник, – холодно ответил Немировский, вставая. – Не смею более вас задерживать.
Штатский поднялся.
– Будет жаль, ваше превосходительство, если всё моё красноречие пропадёт даром.
– Могу вас заверить, господин советник, – отнюдь не пропадёт.
Господин советник вновь поморщился, словно раскусив лимон, но ничего говорить уже не стал. Молча поднялся, поклонился и вышел вон.
– Мы с вами, Константин Сергеевич, как заправские бандиты теперь. Перо в бок – и в дамках, так, кажется, у них говорят?
– А какой же был выход, государыня моя, Ирина Ивановна?
– Никакого, – вздохнула оная государыня. – Но всё равно – не сложат господа эсдеки два и два? Не подвергнем ли мы опасности юную m-lle Солонову?
– Нет. Объявлено, что инсургенты подорвались на собственных бомбах. Тела родственникам не выданы, захоронены в безымянных могилах, хоть и по церковному обряду. Тех, кто выжил, будут долго держать по разным тюрьмам, потом отправят на каторгу, причём на особую, за Полярным кругом, так далеко, что не враз сбежишь.
– Надеюсь, – покивала Ирина Ивановна. – Потому что как подумаешь, какими потоками крови эти поборники свободы и справедливости зальют Россию, так и впрямь – уж лучше перо в бок. Грех нам на душу, но другие зато уцелеют.
– Такова уж наша русская особенность – непременно нам надо посомневаться. Твари ли мы дрожащие или право имеем. А есть моменты, когда сомневаться нельзя. Эсдеки эти да эсеры-бомбисты – они хуже врага внешнего, хуже тех же японцев. Те были честным неприятелем, не больше. А эти… нет, Ирина Ивановна, голубушка, – не надо сомневаться. Честное слово, думаю, Господь нас и впрямь отметил и на нас долг особый возложил…
– Ох, уж не в гордыню ли впадаете, Константин Сергеевич?
– Может, и впадаю. А только верю я, что без Его промысла ничего бы этого не случилось. А потому и пойдём мы дорожкой этой до конца.
– До конца… – повторила Ирина Ивановна. – Несомненно. Интересно только, что теперь эти эсдеки сделают?
– Что сделают? А вот это мы и узнаем от юной госпожи Солоновой. Если, конечно, она не решит куда-нибудь срочно уехать…