Когда обоз княгини собирался двинуться с полуденного отдыха, епископ помог ей сесть на коня, благословил, проводил, а, оставшись один, злобно смеялся…
«Женщина сделает, как я ей посоветовал, – говорил он в духе. – Чёрный будет опозорен. Рыцарству смешным станет…»
Досадить Больку и Чёрному милей всего ему было.
Он не забыл предосторечь княгиню, чтобы не выдавала его, что он ей этим советом пришёл на помощь.
Княгиня ввернулась в Серадзь в высокий замок на Варте и Дзигочове, в пустые комнаты, из окон которых по целым дням смотрела на болота и луга, на Варту, через них протекающую, далёкие леса и достаточны пустынные околицы. Мужа и теперь не застала дома, сбежал куда-то на охоту.
Таким образом, она плакала в одиночестве, а ещё больше, когда он вернулся, и, не зайдя к ней, только через каморника поздоровался. Она приказала проводить её к столу, села рядом с ним, он едва говорил с ней. Её охватывал всё более сильный гнев.
Прошло какое-то время, а в совместной жизни ничего не изменилось, ей в голову приходил совет ксендза Павла, опьяняя её.
Ближе к следующей Пасхи серадзяне собрались с поздравлениями и подарками к своему пану, некоторые из них привезли жён, чтобы поклонились княгине. Приём в Высоком замке был гостеприимный и панский, как каждый год.
Три комнаты заставили столами.
Именно в этот день Грифина, больше рассерженная на Лешека за то, что почти на протяжении целой недели он не хотел с ней говорить, разгорелась таким гневом, что решила его бросить. Хотела это сделать громким, явным, чтобы люди знали, чья в этом была вина. Лешек, чем больше ему навязывалась бедная жена, из-за странного упрямства человеческой природы, с каждым днём чувствовал к ней всё большее отвращение.
Эта настойчивость отбирала у неё всю прелесть женской стыдливости.
Воспитанный по-немецки, много онемеченный, к этой смелой женщине, русинке, гордо упомянающей о своих правах, он чувствовал отвращение, боялся её.
В последнее время она слишком хотела им овладеть, чересчур много распоряжалась в замке. Он слушал её, но тем больше её сторонился. Слезами, быть может, она бы его заполучила, мягкостью – привязала, но этим мужским обхождением, колким, – отталкивала.
Между супругами, хотя явной ссоры не было, были несогласие и холодность, которые делали сближение всё более трудным. Двор княгини Грифиной, состоявший из русинов и венгров, был в постоянных конфликтах с немцами и поляками Лешека.
Днём перед пасхальным съездом землевладельцев в Серадзе княгиня со своим двором была готова к отъезду. Кареты оснастили, коней постягивали, люди готовились к дороге. Готовы были ехать с Грифиной, куда бы она не приказала, хотя бы силой пришлось из замка выбираться, в котором должны были уступать немцам. Женщины втихаря упаковывали одежду, драгоценности и всю экспедицию княгини.
Делалось это тихо. Никто из Лешковых не догадался, что воспоследует.
На следующий день с утра землевладельцы занимали уже весь городок, на окраине которого, выдвинутый к окружающим его болотам, стоял сильный замок, памятный уже заключением в него Земовита и Гертруды.
Он также был построен как для тюрьмы, укреплённый, покрытый, обкопанный, печальный и нагой на своём пригорке.
Чёрный во время праздников оставался дома, чтобы принимать своих землевладельцев. Готовили для них пиршество, потому что целые дни должен был поить и кормить гостей.
Поскольку женщин, которые прибыли с мужьями, чтобы поклониться княгине, было достаточно, Лешек был вынужден вместе с Грифиной сесть в большой комнате на обитых пурпуром стульчиках, как на тронах, и принимать почести подданных.