— Не так. Наоборот. Закон увозит черномазого из тюрьмы и из города, чтобы спасти от толпы, которая хочет отбить его и сжечь. Все эти люди хотят только освободить его.
— Вы не считаете, что закон должен быть обоюдоострым? — сказал адвокат. — Что он должен защищать и тех, кто не крал сорока пяти тысяч?
— Все так, — сказал надзиратель; и теперь он взглянул на адвоката, его рука лежала на круглой ручке двери, но он пока не поворачивал ее. — Только я хотел спросить не об этом. Полагаю, что ответ у вас уже есть, и надеюсь, что хороший… — говорил он спокойно, медленно и отчетливо. — Я все о том же. Значит, продержу его в Блестоне, пока обвинение не будет официально зарегистрировано. Потом он может уходить.
— Взгляните на его лицо, — сказал адвокат. — У него нет никаких денег. Он даже не знает, где они могут быть. Не знает ни тот, ни другой, потому что их и не было, ту мелочь, что могла им достаться, этот кокни давно истратил на шлюх и виски.
— Вы не ответили, — сказал надзиратель. — Потом он может уйти.
— Да, — сказал адвокат. — Сперва заприте дверь в зал заседаний. Потом возвращайтесь за черномазым.
Надзиратель отворил дверь; пятеро стояли там, но он даже не замедлил шага, прошел посреди них, потом вдруг, вместо того чтобы пойти по коридору к задней двери зала заседаний, как велел адвокат, он направился к лестнице, быстро, но не бегом, просто скорым шагом, спустился и прошел по холлу в кабинет дяди своей жены, где не было никого, открыл выдвижной ящик стоящего за перегородкой стола и, даже не роясь в нем, вытащил из-под массы старых судебных постановлений, недописанных повесток, скрепок, резиновых штампов и ручек со ржавыми перьями запасной служебный пистолет, сунул его в пустую кобуру, вышел в холл и поднялся по другой лестнице к главному входу зала заседаний, прикрыл двери, несмотря на то, что одно лицо, затем три, затем дюжина обернулись к нему, повернул ключ в замке, вынул его, сунул в карман и снова заторопился, даже побежал бегом в кабинет судьи, где адвокат повесил трубку, отодвинул телефон, потянулся к лежащей в пепельнице сигаре и впервые обратил взгляд на негра; раскуривая медленными затяжками сигару, впервые оглядел спокойное, лишенное возраста лицо римского сенатора над старым, поношенным, тщательно вычищенным сюртуком, обрамленное венчиком седеющих волос, обвивающим череп, словно лавры Цезаря, а потом заговорил, разговор их состоял из кратких, прямых, почти монотонных вопросов и ответов:
— У тебя нет никаких денег, так ведь?
— Нет.
— Ты даже не знаешь, где они могут быть?
— Не знаю.
— Потому что их нет. И не было, И если даже была какая-то мелочь, твой белый дружок тратил их, прежде чем ты…
— Это не так. Вы и сами не верите в это. Потому что я знаю…
— Ладно. Может, то была целая сотня долларов.
— Больше.
— Больше тридцати тысяч?
И лишь едва заметное колебание, не замешательство, лишь пауза; голос был по-прежнему сильным, по-прежнему неодолимо твердым и уверенным:
— Да.
— Насколько больше тридцати тысяч?.. Ладно. Насколько больше ста долларов? У тебя было хотя бы сто долларов? Ты хотя бы видел сотню долларов?… Ладно. Ты знаешь, что там было больше ста долларов, но не знаешь на сколько. Так?
— Да. Но вам нечего беспокоиться…