– Но это ведь не плохо? – обессилено шепчет. – Я сделал все правильно.
Мужчина поднялся на ноги и задернул шторы.
Только солнце, любопытно заглядывающее лучами в комнату, могло стать свидетелем происходящего. Первая же тучка накроет его тенью, а с наступление ночи оно и вовсе забудет обо всем.
Ипсилон на четвереньках вытаскивает из-под шкафа маленькую фигурку и привычно прячет в карман. Выходит из комнаты, плотно закрыв дверь.
Ум его остается ясным.
Он нарочито медленно осматривается по сторонам, задерживается у двери.
Ему хочется обнаружить свидетеля, хочется поделиться тем, что только что произошло. «Вот, смотрите…», – словно показывает мужчина. – «Я убил его. Я убил его. Я убил его…».
– Все в порядке? – спрашивает соседка.
Она давно состарилась, с трудом передвигала артритные ноги, но не могла упустить новую сплетню.
Ипсилон вспомнил ее в тот вечер, когда прибежал после убийства парня – ничего не изменилось.
– В полном, – кивнул.
Лицо и тело украшают лиловые синяки и потеки крови, но уходит Ипсилон так, словно ничего этого нет.
Мозг перестает зудеть, наверное, засевший там червь до отвала набил желудок.
Когда мужчина открыл входную дверь, впустив в коридор завывающий сквозняк, он не почувствовал взглядов соседей, высунувшихся в дверные проемы комнат, не почувствовал раскаяния или вины. Или боли.
Но почувствовал, как разрывается то, что так долго его сковывало.
Круг.
И чувство это разделил с ним Виталий Петрович, в нерешительности прижавший пальцы с аккуратно подстриженными ногтями ко рту.
«Беги! Беги! Беги!» – кричал он себе.
Старик потянулся ближе, гонимый желанием выпорхнуть наружу атрофированными крыльями с поредевшими перьями, столкнуться с вольным простором небесной синевы, щелкнуть расслоившимся клювом в рое мошкары. Но будь он птицей – был бы той, что не умеет летать. Той, что долго смотрела, как это делают другие, но так и не научилась сама.
– Виталий Петрович… – послышалось с кухни.