Больше никакого Джима в сарае на вершине склона Маниту.
Больше никаких Дональдов, Мэттов, Питеров и кого угодно еще.
Только она сама.
* * *
Ознакомительная беседа продолжалась. Мэри надеялась, что с самого начала на нее не навесят какой-нибудь ярлык. Ей совершенно не хотелось, чтобы в школе Хочкисс ее сочли особенной. И тут учительница, с которой они только что встретились, прочитала имя на ее бейджике и насупилась.
«У нас уже учится одна Мэри Гэлвин. Какое у тебя среднее имя?» – сказала она.
Мэри ответила не сразу. Она понимала, что ее имя говорит о ней больше, чем хотелось бы. Мэри Кристина – ведь из-за этого ее братец Дональд считал, что она воплощение Богородицы. Мэри почувствовала, что здесь, среди всех этих сыновей и дочек протестантской элиты Восточного побережья, ее католическое имя будет просто клеймом, гласящим «она не из наших».
Другое имя пришло к ней мгновенно. Прадеда по материнской линии звали Томас Линдси Блейни. Он был ученым и считался выдающимся членом семьи – добрым и мудрым Доном Гэлвином своего времени. Линдси не исчезал из виду, писал письма Дону и Мими и обожал своих правнуков.
Имя
И Мэри ответила: «Линдси».
С этого момента ее стали называть Линдси.
Глава 24
Роберт Фридмен и Линн ДеЛизи никогда не работали в одной и той же лаборатории, исследовательском институте или больнице. Они были всего лишь двумя из многих сотен ученых, которые исследовали шизофрению в разных странах мира. Их специализации тоже различались – они подходили к одной и той-же проблеме с разных точек зрения. ДеЛизи хотела установить генетические составляющие шизофрении, а Фридмен пытался получить физиологическую картину болезни. Она хотела выяснить происхождение шизофрении, а он – понять, как она устроена.
Ни Фридмен, ни ДеЛизи не представляли себе, что однажды их пути пересекутся в исследовании одной необычной семьи, и что почерпнутые знания помогут обоим получить новые представления об этой болезни.
Если медицинская карьера ДеЛизи изобиловала крутыми поворотами, то путь Фридмена в науке проходил более-менее гладко. В 1968 году он окончил Гарвардский университет и сразу после этого поступил на медицинский факультет. Еще студентом он заинтересовался возможностью сознания формировать собственное, совершенно отдельное представление о действительности. «Мне казалось, что если уж и есть болезнь, которую можно назвать чисто человеческой и умственной, то это шизофрения», – говорит он. В то же время Фридмен увлекался работой организма, в особенности функционированием центральной нервной системы. После окончания медицинского факультета он занялся изучением головного мозга, будучи убежденным в том, что должны существовать более убедительные объяснения действия нейролептиков вроде аминазина.
Из ряда новейших научных работ Фридмен узнал, что шизофрения может объясняться трудностями с полноценной обработкой информации, получаемой центральной нервной системой. Эта «теория ранимости» (уточняющая и развивающая диатезисно-стрессовую модель Ирвинга Готтесмана) была предложена группой ученых из Гарвардского и Колумбийского университетов в 1977 году. Они пришли к некоему компромиссу между наследственностью и средой, предположив, что определенные генетические особенности прямо отражаются на способности мозга воспринимать и обрабатывать информацию, делая его особенно уязвимым к множетву внешних факторов. С точки зрения этих ученых, такие факторы – от бытовых неприятностей до хронического безденежья или детской психологической травмы – не столько порождают шизофрению, сколько «создают возможность для перерастания ранимости в расстройство». Многие считали, что эта ранимость на самом деле является проблемой сенсорной фильтрации, то есть способности (или неспособности) головного мозга правильно обрабатывать входящую информацию. Именно расстройством сенсорной фильтрации обычно объясняли шизофрению математика Джона Нэша – нобелевского лауреата, о жизни которого рассказывает фильм «Игры разума». Он улавливал закономерности, неразличимые для всех остальных, и при этом был подвержен бредовым состояниям и угрожающим галлюцинациям. Оба этих аспекта личности Нэша считались последствиями его гиперчувствительности.
Нейроны сообщаются друг с другом через синапсы – соединения между нервными клетками, необходимыми для передачи сигналов по центральной нервной системе. Многие ученые стали подозревать, что у людей, подобных Джону Нэшу, синапсы функционируют иначе по сравнению с подавляющим большинством остальных[55]. Некоторые шизофреники становятся чувствительными к посторонним звукам и ощущают себя тонущими в потоке информации – так время от времени бывало с Питером Гэлвином или Даниэлем Паулем Шребером в далеком 1894 году. Другие становятся гиперактивными, настороженными и параноидальными, как Дональд Гэлвин, получивший тайный сигнал вынести из дома всю мебель. Третьи могут быть неспособны сосредоточиться на чем-то одном и становятся одержимыми галлюцинациями и голосами, как Джим Гэлвин.
Сенсорная фильтрация была не более чем предположением. Однако, занявшись этой темой в 1978 году в качестве научного сотрудника медицинского центра Колорадского университета, Фридмен разработал обманчиво простой метод оценки сенсорной фильтрации, а следовательно, косвенно и оценки восприимчивости мозга к шизофрении. Фридмен понял, что, исследуя сенсорную фильтрацию путем изучения реакции подопытных на световые и звуковые раздражители, другие ученые упускали из виду важную часть процесса. Будучи нейрофизиологом, Фридмен разбирался в рефлексах и их своеобразных, иногда даже парадоксальных отношениях с головным мозгом. Он знал, что помимо одних нейронов, отдающих мышцам приказ двигаться, есть и другие, которые одновременно сдерживают сокращения тех же самых мышц. Например, чтобы человек мог ходить, центральной нервной системе нужны оба этих типа нейронов. Иначе все вокруг то и дело падали бы. Тогда Фридмен подумал: а почему бы не предположить, что и мышление устроено аналогичным образом?