Пятая мата

22
18
20
22
24
26
28
30

— Так я шапку под подушку клал…

Опять подошел Андрюха, взял начальника за плечи, бесцеремонно повернул к щиту. Простодушно забасил:

— Глянь-ко! Отошел влево — глядит… Вправо шагнул — опять же на меня воинство смотрит! Дивуюсь… Рисованный, а как глазами-то хватит… Ты это для нас поставил? Агитироваш, а, Тиша?

— И для вас…

— Хитер бобер! Мы, конешно… Мы работнем!

— На то плыли, чтобы помочь! — улыбался Киняйкин.

Степенно прошли сплавщики затихающим поселком.

…В сиреневой колдовской сумеречи легко шагнула с клубного крыльца Петлина. И затаенное заворочалось в нем: не моя, не моя…

— Милости просим, дорогие соседи!

В тишине голос Нины обволакивал теплом.

И Тихон попросил мягко:

— Проходите, ребятки. Бросайте котомки, мойтесь и за столы!

Пока сплавщики умывались на улице, начальник медленно прошелся по маленькому зрительному залу клуба. Все отлично старики уладили… На сплошных нарах, вдоль стен, взбитой периной вздымалось сено, и весь зал, протопленный, сухой, кружил голову крепким запахом луга.

Гляди, столы нашлись… Это все Нина, конечно… И цветы в стеклянную банку поставила — молодчина!

От голосов, от неловкости мужской суетни испуганно помаргивали настольные керосиновые лампы, робела теплая, пахучая темнота по углам — тесное, шумное застолье собралось в клубе.

Видно, такой уж особенный дух у сибирской ухи, что ребячит она взрослых и размягчает сердца стариков. У широкой ведерной кастрюли Андрюха не выдержал, откинул назад лохматую голову, заглушил разноголосье своим рыкастым басом:

— Ну, Р-романов… Уха у тебя государская!

— Тару, тару ко мне! — Петлина шутливо пристукивала по столу деревянной поварешкой.

Чашки и ложки оказались у каждого свои — знали соседи, что на Борском участке столовой нет, привезли свои.

— Тихон! Покуль ушица-то не остыла — хлебай с нами! — Андрюха сиял над дымящейся чашкой красным распаренным лицом. — Бери ложку, достигай, наедайся!