Действительно, он сохранял верность священной памяти матери, поддерживая домашние обычаи, которые она ввела, но презрение, прозвучавшее в высказывании сына, вывело его из себя.
— Я тоже стараюсь жить так, как хотела она, причем это касается более важных вещей, чем тряпки.
— Я никогда не утверждал обратного, — попытался оправдаться Осборн, изумленный этой вспышкой гнева.
— Да, сэр, зато имели в виду: я понял это по вашим презрительным взглядам. Я никогда не пренебрегал ее желаниями. Если бы она захотела, я снова пошел бы в школу и начал учить азбуку, не стал бы слоняться и попусту тратить время, как некоторые великовозрастные…
Сквайр запнулся и умолк, но хоть слова и застряли в горле, гнев не иссяк, поэтому через некоторое время Осборн услышал:
— Не позволю прикрываться желаниями вашей матушки, сэр! Тем более что, в конце концов, именно вы разбили ей сердце!
Это было как пощечина, и молодой человек едва сдержался, чтобы не выйти из комнаты. Возможно, так и надо было поступить: оба немного остыли бы, потом объяснились и, возможно, помирились, — но он предпочел оставаться на месте и делать вид, что оскорбительные обвинения его никак не задевают. Безразличие к его словам вызвало крайнее раздражение сквайра, и он продолжал обвинять и упрекать сына до тех пор, пока Осборн, не в силах дольше терпеть, не повышая голоса, с горечью произнес:
— Я вызываю у вас только гнев. Дом больше для меня не дом, а клетка, где меня контролируют, отчитывают по пустякам и бранят за каждую мелочь, как ребенка. Дайте мне, наконец, возможность самому зарабатывать на жизнь: я, как старший сын, имею право просить об этом, — тогда уеду и больше не буду вызывать ваше раздражение ни внешним видом, ни отсутствием пунктуальности.
— Блудный сын сказал отцу почти то же самое: «Дайте мне положенную долю», — однако то, как он распорядился своими деньгами, мало меня вдохновляет…
Сквайр не договорил: мысль, как мало он может дать сыну в качестве «доли» или даже ее части, заставила умолкнуть.
Осборн осмелился возразить:
— Как всякий мужчина, готов зарабатывать на жизнь; вот только обучение любой профессии требует денег, а денег у меня нет.
— И у меня тоже, — коротко ответил сквайр.
— Что же делать? — спросил Осборн, мало веря словам отца.
— Прежде всего научиться жить дома, отказавшись от дорогих поездок, и сократить расходы на портных. Не прошу помощи в управлении поместьем: для этого ты слишком утонченный джентльмен, — но если не умеешь зарабатывать деньги, то хотя бы не трать.
— Я же сказал, что готов зарабатывать! — воскликнул Осборн, наконец-то не выдержав. — Вы чрезвычайно нетерпимы, сэр!
— Неужели? — скептически уточнил сквайр, внешне успокаиваясь, по мере того как возбуждался сын. — Но с какой стати я должен это терпеть? Отцы, вынужденные платить за экстравагантные привычки своих сыновей, при том что лишних денег у них нет, вряд ли готовы безропотно взирать на то, как проматывают плоды их труда. Ты совершил два поступка, которые любого способны привести в ярость: во‐первых, завалил экзамен, хотя твоя бедная матушка превозносила тебя до небес, и при желании ты вполне мог бы соответствовать ее ожиданиям, а во‐вторых… нет, не стану говорить.
— Нет уж, сэр, скажите, — попросил Осборн, в ужасе от мысли, что отец узнал о тайной женитьбе.
Сквайр же имел в виду кредиторов, которые пытались выяснить, как скоро наследник вступит в свои права, поэтому отрезал:
— Нет! Знаю то, что знаю, и не собираюсь сообщать откуда. Скажу лишь одно: твои друзья точно так же не в состоянии отличить хорошую древесину от плохой, как я не в состоянии понять, как тебе удастся заработать пять фунтов, чтобы не голодать. А теперь подумай о Роджере. Никто не ждал от него чудес, и вот сейчас он получит стипендию, а потом станет епископом, канцлером… да мало ли кем-то еще. А мы и не догадывались, что он настолько умен, — только тобой и восхищались. Не знаю, почему сказал «мы»… следовало сказать «я». Теперь всегда в этом мире буду только «я».